Сара Бергман - Саалама, руси

Всю дорогу Ливанская молчала, ожесточенно вцепившись пальцами в борт грузовика, и напряженно вглядывалась вдаль.

[1] Маа саляма — До свидания (араб.)

25

Сомали. Деревня. 22:00

До деревни они добрались уже в сумерках. Едва заслышав тарахтение двигателя, местные жители высыпали из своих хижин. Грузовик полз по колдобистой улочке, а с двух сторон дороги стояло все население деревни — от малых детей до глубоких старцев. Они молча жались к стенам своих домов, не спуская глаз с сидящих в кузове белых. Трудно было сказать, рады ли сомалийцы их возвращению, но в их больших доверчивых глазах застыло любопытство.

Грузовик, чадя выхлопами, остановился на том месте, где раньше была больница. Жители деревни молчаливой процессией последовали за машиной и выстроились в сплошную черную шеренгу.

Ливанская с замиранием сердца поднялась на ноги.

Сначала она подумала, что сходит с ума. Вместо обширных развалин из земли торчал обугленный остов да две задние стены. Остальное было расчищено практически до земли.

Предприимчивые сомалийцы за каких-то две недели растащили больницу по камешку. В конце улицы строился новый ариш[1] — прямо посреди дороги были навалены блоки, вывороченные взрывом из стен госпиталя. У дома напротив появился козырек над входом — из приколоченной к стене, слегка покореженной железной каталки.

Двое детишек на улице играли со скрученным в дугу фонендоскопом и шлангом от ИВЛ.

Увидев все это, девушка покрылась холодным липким потом. Больницы не было, развалин не было. И Ясмины тоже не было. Неизвестно, что хуже — своими руками вытаскивать разлагающееся тело или вообще не узнать, что с ним сталось.

Наверное, об этом сейчас думали все. Муки, едва спрыгнув с грузовика, церемонно направился в центр образованного местными полукруга и важно поздоровался со старейшиной. Пожилому сомалийцу в красной кепке, надвинутой на глаза, такое обращение было лестно. Разговаривали они долго. Со всевозможными расшаркиваниями и уверением друг друга в полнейшем доверии и дружелюбии. А потом мужчины пожали друг другу руки, и Муки подал врачам знак выгружаться.

Ясмину, чтущую Аллаха мусульманку, носящую хиджаб, не работавшую по пятницам и молящуюся согласно законам ислама, здесь считали почти своей. И похоронили, никого не спросив. Сами, на местном деревенском кладбище. По мусульманскому обычаю. А заодно и Сэма, но в отдалении, не путая его могилу с захоронениями правоверных.

Неизвестно, что бы сказали по этому поводу погибшие врачи, но вряд ли они стали бы возражать. Ясмина столько лет прожила с этими людьми, что других близких у нее не осталось. А Сэм, слишком рассудительный и атеистичный, не стал бы беспокоиться о том, где будет погребено его тело после смерти.

С этого дня они перестали числиться в списках пропавших безвести и официально были признаны погибшими.

Раньше Ливанская смотрела на погребальные камни и не замечала в них никакой разницы. Все они казались ей одинаковыми, похожими, стоящими в странной сумбурной манере. И спрашивала у Муки, как местные узнают среди сотен камней свой, тот, под которым похоронен муж, брат или отец.

Теперь она понимала. Вот он — грязно-серый, с мутной блеклой полосой по левому краю и выщербленным куском сбоку. Неприметный и простой, как сама Ясмина. А вон там наискосок чисто-чисто белый и чуть блестящий на солнце, высокий и угловатый — это Сэма. Позже Муки звонил в Швецию из Джамаме, говорил с его матерью. Родственники не пожелали тревожить его останки, решив оставить родного человека там, где он погиб и нашел упокоение.

А эти камни, их цвет, форма, расположение запечатлелись в памяти навсегда. И уже странно было представить, что их можно перепутать или не узнать.

В бараке все было покрыто пылью. За две недели помещение совершенно потеряло жилой вид. И было разграблено.

Врачи все поняли, едва открыв дверь. Комната отдыха превратилась в свалку. Телевизор — их самую большую ценность — украли, и, пусть он кроме Аль-Джазира ничего не показывал, но создавал ощущение причастности к цивилизации. Два стула и диван тоже пропали.

Кто это сделал, было уже не выяснить. То ли пролетавшие мимо боевики, воины Аллаха (обокрасть неверных — дело богоугодное), то ли сами посельчане. Местные ни за что не сознались бы — бесполезно даже спрашивать. Староста сделает честные глаза и с праведным негодованием возопит, что белые клевещут на его народ. А если исламисты, то тем более ничего не скажут, деревенские их слишком боятся. Да, в общем, было уже и не важно.

Ливанская прошлась по комнате, под ногами хрустели тарелки. Поваленный стеллаж был пуст — значит, скорее всего, барак разгромили исламисты — они же сожгли книги. Все-таки было приятно сознавать, что это не местные. Или, по крайней мере, не только они.

Присев на корточки, Ливанская подняла кружку с красными маками — у нее больше не было ручки и днище пересекала длинная трещина.

В комнатах было то же самое, у многих пропали вещи. Что-то было поломано, что-то украдено. Сюзон тихо заплакала, уткнувшись носом в косяк. Ливанская сначала посмотрела на нее с немым недоумением и только потом узнала — там, в комнате, были дорогие ей вещи — фотографии. Перед эвакуацией врачи не успели зайти в барак, и все личное осталось в нем.

Сама Ливанская спокойно покрутила в руках ремень, оторванный от ее рюкзака, и бросила его в мусор. У нее не было вещей, из-за которых стоило бы расстраиваться.

— Проклятые скоты! — посреди зала стоял разъяренный Лисото — с резиновым шлангом в руках. Хирург обескураженно обернулся к коллегам и беспомощно пожал плечами: — Газовые баллоны сперли.

Он посмотрел на шланг, будто не понимая что это, а потом бросил его на пол.

— Вот шикарно! — Додди взмахнул руками. — Даже чаю не попьешь. Ублюдки! Да это же они все разнесли! Вот только дотянем до завтра — и к чертовой матери эту деревню!

— Мы должны остаться, — голос Сюзон был тихим, бесцветным. Но обернулись на него все. Кто-то с удивлением, как Додди, кто-то растерянно, как Лисото. А через секунду ее поддержала Ливанская:

— Сюзон права. Мы должны остаться на этом месте. Местные знают, где больница, и приходят сюда. И будут приходить. Они же кочевники — привыкли ходить туда, куда знают дорогу. Это наша работа. Муки, нам реально найти новое здание?

Все бетонные дома, которые стояли в центре поселения, оставили русские. Когда они пришли в Сомали, то принялись строить школы и больницы. Местную школу давно закрыли исламисты — ни к чему правоверным мусульманам читать и считать. А в больницу заселился Красный Крест. Но даже притом, что здание школы пустовало, получить его было бы проблемой. Как, у кого его нужно покупать? Было непонятно даже, принадлежит ли оно государству или деревне. Да и какому государству, если правительство есть только в Могадишо?