Аманда Проуз - Что я натворила?

Оказавшись на знакомой тропинке, ведущей к дому, Кэтрин вздохнула с облегчением. Она побудет в саду, пока не закончится матч.

Женщина заметила с другой стороны изгороди Марка, судя по всему, наводившего порядок в саду. На нем была садовая шляпа. Он упорно называл ее панамой, но Кэтрин шляпа скорее казалась похожей на ковбойскую, и сейчас при виде мужа она невольно хихикнула про себя.

Кэтрин остановилась и через калитку посмотрела на сад. Сперва она не поняла, что за странный туман стелется над розовыми кустами и почему контуры лужайки и розовых бутонов кажутся расплывчатыми. Все было настолько искажено, словно женщина смотрела сквозь расплавленное стекло. И вдруг Кэтрин поняла: это горит костер.

Она вдохнула и почувствовала характерный аромат костра в саду. Пьянящий запах мигом унес ее в детство — Кэтрин вспомнила, как ее отец в своих старых черных сапогах бродил возле костра в их саду, подбрасывая в него опавшую листву и старые бумажные обертки. Он соорудил нечто вроде священного огня — окружил его проволокой и остатками старого плетеного забора и закрепил с двух сторон кирпичами. Кэтрин и Франческа понимали — как бы он ни делал вид, что устал, на самом деле ему очень нравилось возиться с костром. Кэтрин вообще казалось, что большинство мужчин инстинктивно обожают разводить костер и смотреть, как в нем что-то горит.

Кэтрин отворила калитку и вошла. Она увидела, как Марк сложил в кучу несколько листов бумаги и пару картонок и бросил их в огонь. Он отошел назад, положив руки на бедра, любуясь делом рук своих. В отличие от отца Кэтрин, Марк мог развести костер по одной-единственной причине: когда нужно было избавиться от чего-то ненужного. Она бы не удивилась, если бы ее муж даже остатки от завтрака сжигал, завернутые в фольгу и оставленные на вечер. Кэтрин снова вернулась мыслями к тем дням ее детства, когда они с Франческой веселились у костра, сидя в своих резиновых сапожках на перевернутых ящиках из-под молока и чувствуя тепло огня перед их перепачканными в сладостях личиками… Ах, эти счастливые, счастливые моменты.

Кэтрин зашагала к дому. Сад заполнился черным дымом, и женщина порадовалась в душе, что успела снять белье до того, как Марк решил развести костер.

— А, Кэтрин, вот ты где, — улыбнулся муж.

Наверное, ему снова что-то надо: попить чего-нибудь холодненького, перекусить. Или в очередной раз над ней поиздеваться. Кто знает.

Кэтрин ничего не ответила, но улыбнулась, слегка кивнув головой — да, она здесь.

Женщина подошла ближе к костру, наслаждаясь его теплом, хотя погода была и без того жаркой. Языки пламени зачаровывали ее. Какая богатая палитра цветов и оттенков — желтый и оранжевый, фиолетовый и зеленый, с едва заметным отблеском голубого. Восхитительное зрелище. Кэтрин обожала не только вид костра, но и его характерное звучание. Так звучат холодные зимние вечера, когда забираешься в постель с любимым человеком и смотришь на узоры на стекле; так звучат моменты, проведенные за чтением увлекательной книги; так звучит тепло, согревающее продрогшие руки.

Несколько минут Кэтрин стояла молча. Марк нашел длинную ветку и шевелил ею тлеющие угли. В костре Кэтрин разглядела упаковку от салфеток, старую картонную папку и очистки от орешков. И вдруг взгляд ее выхватил из пламени какую-то странную надпись. Всего пара букв, она даже не смогла разобрать их сразу. Лишь приглядевшись, женщина с ужасом прочитала: «Г… у… д… и… гуди».

Кэтрин сразу поняла: «Сказки Мальгуди!» О нет! нет! Сердце ее подскочило, а дыхание стало частым и прерывистым. Она задрожала. Прищурившись — глаза слезились от едкого дыма — и подойдя ближе, женщина посмотрела прямо в костер.

Тут были все ее книги: «Том Джонс» Генри Филдинга, «Портрет в сепии» Исабель Альенде, «Бог мелочей» Арундати Рой. Все те немногие книги, которые принадлежали Кэтрин. Женщина с ужасом представила себе, как ее муж роется в вещах, снуя по дому, как голодный зверь в поисках добычи, как он сгреб книги в охапку и швырнул с лестницы, чтобы потом бросить в чрево костра. Радовался ли он, зная, что избавлялся от того немногого, что принадлежало одной лишь Кэтрин? Да, да, она знала, что радовался.

Кэтрин стояла с открытым от удивления и ужаса ртом. Приложив руку ко лбу, она посмотрела на Марка. Тот смерил ее ничего не выражающим взглядом.

Эти книги были для Кэтрин настоящими друзьями, в них она могла найти хоть чуть-чуть радости и ненадолго отвлечься от суровой действительности. А Марк нашел их и уничтожил. Наверное, он догадывался о них давно, просто ждал наиболее подходящего момента, чтобы нанести удар.

Момент явно наступил сейчас, и книги были сожжены; осталась буквально пара строк, еще не тронутых огнем, которые проживут еще несколько мгновений и тоже сгинут. Он сжег ее книги. Сжег ее книги… Сжег ее книги… Сколько бы Кэтрин ни повторяла в голове эти слова, легче не становилось.

Корзинка выпала у нее из рук, но женщине было совершенно не важно, что куски пирога упали в траву, а бутылка с соком откатилась под ближайший розовый куст. Кэтрин рухнула на колени, безразличная к тому, что ее юбка тут же пропиталась землей, окрасившись в черный цвет. Она снова посмотрела на мужа, но не могла произнести ни слова. Ей не приходили в голову те слова, которыми можно было передать то, что она чувствовала, или заставить Марка ее понять. В голове ее крутились слова — «украл», «тоска», «боль», «горе». Но Кэтрин знала, что Марк ничегошеньки из этого не поймет и будет смеяться, и поэтому не могла все это произнести. Особенно учитывая, что потом все равно получила бы за это очередное наказание.

Оплакивая гибель своих друзей, которые были ее единственным средством сбежать от ужасов жизни, Кэтрин вдруг заметила среди тлеющих углей еще что-то странное. Что-то деревянное, около сантиметра в диаметре. Узнав этот предмет, Кэтрин в ужасе разглядела рядом еще два кусочка дерева, и еще, и еще…

Она рухнула вниз, колотя кулаками по земле и царапая ее пальцами. И прокричала, так громко, как могла, своим задушенным от горя голосом:

— Нет! Нет! Нет! Пожалуйста, нет!

Марк сжег бабушкины прищепки, разорвав ее последнюю связь с мамой и бабушкой. Он разрушил часть жизни Кэтрин и часть будущего Лидии, отобрав у своей жены единственное, что хоть как-то облегчало ей эту жуткую ежедневную процедуру стирки белья. Эти крошечные прищепки были единственным предметом, который хоть как-то отвлекал ее от мыслей о том, как жестоко Марк с ней обращался. Вешая белье, Кэтрин могла смотреть на прищепки и вспоминать о бабушке, своем детстве, маминых пирожках и пикниках в саду, а не о том, что в очередной раз пыталась уничтожить улики…

Из глаз ее брызнули слезы. Кэтрин рыдала и выла. За столько лет жизни с Марком она научилась плакать незаметно, даже про себя, когда слезы утекали куда-то внутрь, а на поверхности по-прежнему сияла фальшивая улыбка. Но сейчас она сделать этого не могла — слишком велико было горе.