Сэм Липсайт - Объект Стив

Я был плохим человеком. Плохим мужем. Плохим папой. Точнее, даже не плохим. Меньше чем плохим, а это гораздо хуже. Но я заплатил за все. Точнее, я все еще платил за все.

— Пожалуйста, папочка, не надо так говорить, — сказала Фиона. — А что, если мы сейчас разговариваем в последний раз?

Она повесила трубку на слове «раз». Типично для ее отчужденности. Типично для ее неверия. Я решил, что она решила, что это какая-то песня или игра. А как иначе, если тебе тринадцать и в тестах ты лишь чуточку не добираешь до гения? Когда ей придется выбирать костюм, в котором меня похоронят, — тогда и поверит. Когда ей придется выбирать урну, в которую ссыпят мои сгоревшие кости.

Будни я проводил в клинике. Философ и Механик хотели встречаться со мной как можно чаще, ведь я был особым случаем. Моя болезнь уже начала способствовать их карьере. Они работали над книгой по мотивам моего вскрытия.

— Выглядите великолепно, — сказал Механик. — Великолепно выглядит, правда?

— Блистательно, — сказал Философ. — Так и светится от этого таинственного разложения.

Мы сидели на мягких диванах в холле Салона Особых Случаев. Человек в черном мясницком переднике принес нам чай и лимонный пирог.

— А здесь где-нибудь можно выпить?

— Официально — нет, — сказал Философ, — но здесь можно.

Он достал из кармана куртки бронзовую фляжку.

— Бренди? — спросил я, понюхав содержимое.

— Коньяк, — ответил Философ. — Плюс щепотка метамфетамина.

— Расскажите нам, — сказал Механик, — как вы справляетесь с эмоциональным потрясением, связанным с вашим нынешним состоянием? Как вы живете, зная, что умираете?

— А вы как? — ответил я.

Оба покивали, что-то пробубнили и что-то записали в своих блокнотах.

— Что? — спросил я. — Что вы делаете?

— Не знаю, что делает он, — сказал Философ. — А я просто делаю кое-какие заметки под грифом «совершенно секретно».

Оба они были ублюдками, но иногда мне казалось, что Философ еще и мудак.

— Вы уже сделали анализы?

— Это какие же? — спросил Механик.

— Те, что, по вашим словам, вы собирались сделать, чтобы точнее знать, сколько мне осталось.

— Остается, — сказал Механик. — Вы еще не умерли.

— Простите? — сказал я.

— Потрясающе, — сказал Философ.

— Мы провели анализы, — сказал Механик. — И, честно говоря, теперь мы в еще большем замешательстве. Увы, я не могу ничего добавить к тому, что мы уже сказали. Вы умираете. Умираете очень быстро. Все остальное для нас загадка, которую мы более детально исследуем в нашей будущей книге.

— Ваша книга, — сказал я. — На хер она мне не усралась. Что насчет лекарства?

— Лекарства от чего?

— Вы прекрасно знаете, что у этого нет названия, черт побери, — сказал я. — Вы сами не дали ему никакого названия.

— Видите, в чем проблема, — сказал Философ. — Кто выделит нам время, деньги и оборудование, чтобы мы нашли средство от безымянного заболевания, которым страдает один человек? Что нам делать — давать гала-представления для сбора средств на Борьбу за Спасение Стива от Какогототамита? Кстати, как вам мой самогон? «Качели» придают ему особый вкус, правда?

— Я не Стив.

— Не спорю, но все же ответьте.

— Нам нужны клиенты, — сказал Механик. — Или пациенты, если угодно. А пока их нет, я не знаю, что вам сказать. Мы сделаем все, что сможем.

— Все, что в наших силах.

— Что в нашей компетенции.

— На что хватит знаний.

Моя дочь отчуждена, бывшую жену стащили, сам я вот-вот загнусь от скоротечного Какогототамита. И я решил, учитывая такой жесткий и бессмысленный цейтнот, что пора грешить.

Грешить — значит веселиться, безобидно.

У Философа я купил кокаину фармацевтического качества. Механик дал мне телефон и сказал, что нужно спросить Грету или Клариссу.

Я позвонил Грете.

Грета привела с собой Клариссу.

Обе они были высокими и тощими, одна с волосами цвета кости, другая — пепла.

Обе они были профессионально, аномально восхитительными.

— Поцелуйте мертвеца! — сказал я, срывая с себя халат. — Приласкайте его прекрасные формы.

Несколько дней мы провели резвясь, сося, фыркая, тяжело дыша и повизгивая. Мы заказывали обеды на дом — индийскую кухню, китайскую. Грета, подающий надежды драматург, ставила с нами избранные отрывки из Аристофана. Кларисса раскрасила мои колени для исполнения ритуального танца, который мы сами изобрели. Мы строили города из палочек от леденцов, арахисовой скорлупы и сливочной помадки. Мы изобрели игру: мне завязывали глаза и женщины по очереди мочились мне в глотку, а я с завязанными глазами должен был угадать каждую только по аромату.

Это было просто, учитывая любовь Греты к соку пырея.

В последний день, когда взошло солнце, меня растолкала Кларисса.

— Пора платить, — сказала она.

Я решил, что очень неплохо потратил деньги. Что такое семьдесят три тысячи долларов для парня, больного Какимтотамитом?

Остаток утра я провел, думая о том, как сказать Фионе, что теперь у нее есть официальная причина обратиться за социальными дотациями.

А потом раздался стук дверного кольца.

— Тебе станет лучше, как только они придумают название, — сказал Кадахи.

Он стоял у меня в кухне и размешивал чай — огромный человек в спортивном костюме с неоновыми вставками.

Когда-то он был капитаном национальной сборной по толканию ядра.

— Мне плевать на название, — сказал я. — Я просто хочу жить.

— Я тоже хочу, чтобы ты жил, дружище, — сказал Кадахи. — Поверь мне.

— Я тебе верю, — сказал я.

Кадахи был самым древним моим другом. Самым лучшим и самым закадычным. Может, временами мы разбегались, я — во мрак за дымчатыми стеклами корпоративной жизни, Кадахи — в свои далекоидущие деловые предприятия, заключавшиеся в импорте заграничных невест, но мы никогда не позволяли нити нашей дружбы оборваться. Для этого между нами было слишком много правды и недостаточно слов.

Мы вместе бегали по свекольным полям и пустырям нашего детства, спали во дворе под звездами, удирали ночью в лес, прихватив бутылку семейного виски. Мы выжигали городские березы самодельными огнеметами — жгли коконы шелкопряда. Мы называли это Мотылькост. Мы стояли за сараем и слушали, как среди грохота грабель и банок с краской наши отцы выясняли, кто из них — мужик круче.

Этот случай мы не обсуждали никогда.

— Знаешь что, — сказал Кадахи. — Надо было позвонить мне раньше, после того, как ушла Мариса. Я мог бы тебе найти новую женушку меньше, чем за десять штук. Сиськи, приятный акцент. И благодарность за освобождение от ига развивающегося рынка.

— Что сделано, то сделано, — сказал я.

— Вот это правильно, — сказал Кадахи. — Это слова человека, который хочет жить!