Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Двадцать три года, — сообщил мне Бадди. — Настоящая кокосовая принцесса.

Не вставая с огромной постели, он слегка приподнялся; вместо телевизионного пульта в руке у него уже был стакан. Человек без образования, он похвалялся своим невежеством, как другие похваляются эрудицией: это давало ему право вести себя как заблагорассудится. Не имея понятия об истории и обычаях других народов, но склонный во всем потакать себе и своей похоти, Бадди как-то сумел воспроизвести сложный этикет, окружающий восточного деспота, этакого оттоманского пашу, — включая обычай давать приближенным аудиенцию, лежа полуодетым в роскошной постели.

— Я еду к ней в Манилу, — сказал он. — Стелла не против. Верно, мамочка? — И он потряс тем маленьким предметом в форме сердца, который был зажат у него в левой руке. — Это ее прах, — пояснил он с улыбкой и снова будто прислушался к не долетавшим до меня словам поощрения. — Гроб-то пустой.

На экране шли следующие кадры, другие девушки в легких платьицах, сидя в том же самом кресле-качалке, отвечали на те же вопросы. Все были хороши собой, но Ирис Рубага по прозвищу Мизинчик была самой молодой и обаятельной.

За несколько дней до отлета в Манилу Бадди позвонил мне:

— Я даю отвальную. Пи-Ви мне поможет. Ты тоже приходи. Без жены, это мальчишник.

Не мысля отъезда без шумной вечеринки, Бадди руководствовался еще и невинным суеверием: бурная отвальная, горы вкусной еды на столах сами по себе служили залогом успеха всего предприятия. Мы пораньше закрыли ресторан в гостинице, и я повез Пи-Ви на северный берег. Он приготовил свое фирменное чили (оно называлось «Симптомы серьезного гриппа»), чесночные хлебцы и салат «Цезарь». На десерт подали торт со свежей клубникой с Большого острова и пломбир с горячей карамелью. Собрались все приятели Бадди — Сэм Сэндфорд, Уиллис, Спарки Леммо, Ройс Лайонберг, кое-кто еще. Пи-Ви метался туда-сюда, подавая на стол; Бадди — это было ему вовсе не свойственно — вознамерился помочь.

— Кому свежемолотого перца? Кому свежемолотого перца?

Он подсыпал нам перец в чили, в салат, и свежая клубника, по его словам, тоже нуждалась в этой приправе. Мы шли Бадди навстречу — почему-то мы всегда старались ему угодить — и подставляли тарелки под струйки свежемолотого перца.

— Этот перец — особенный, — заявил он, когда трапеза закончилась. — Все вы знаете, каковы перечные зерна на вкус. — Он отвернул крышечку с мельницы и, постучав, высыпал на стол серые и какие-то пыльные остатки порошка. — Попробуйте-ка.

Пи-Ви, послюнив палец, обмакнул его в серое вещество и поднес ко рту.

— Зола! — удивился он.

— Это пепел Стеллы! — пояснил Бадди и пьяно расхохотался. Хохоча, он предъявил нам ту сердцевидную шкатулку, в которой хранился ее пепел. Шкатулка была пуста.

К темно-зеленому платью горничной была прикреплена карточка с надписью: «Ученица». В таком виде Мизинчик явилась на интервью с Бадди в Маниле. Что за интервью? Провести с Бадди несколько дней и переспать с ним. Мизинчик была одной из шести кандидаток. Если все получится, богатый американец женится на ней и отвезет ее на Гавайи.

— У Мизинчика лицо ангела, — сказал мне Бадди. — Ангела, я тебе говорю.

— Один мой друг сказал, что на лице человека запечатлена вся его жизнь, — откликнулся я.

В это легко было поверить, глядя на лицо Бадди: одутловатая бандитская рожа, жирная от избытка пищи, вся перекошенная от пьянства, в красных пятнах лопнувших сосудов, с багровым носом, кожа загрубела на солнце, глаза влажные, как у собаки. Бадди едва сравнялось шестьдесят шесть, и с первого взгляда было видно, как он прожигал жизнь. Чего он только не попробовал, этот осколок чересчур много пившего и чересчур много курившего поколения! У него водились деньги и молодые друзья, он был настолько легкомыслен, что баловался даже наркотиками, от косяков с травой перейдя к кислоте. Какое-то время он принимал кокаин, но такие забавы ему быстро надоели, и Бадди соответственно своему возрасту предпочел убивать себя обжорством и водкой. Когда мы познакомились, ему исполнилось шестьдесят и он был стариком. «Я же не вечен», — говорил он уже тогда, подразумевая, что золотых деньков осталось немного.

Он с трудом приходил в себя после смерти Стеллы и так тосковал по ней, что избывал боль дурацкими шуточками на ее счет: то убеждал себя, что она жива, и писал ей письма, а то, как на прощальном обеде, прикидывался, будто смешал ее прах со специями.

— Я так и слышу, она зовет меня, — говорил он. — Я не отвечал, я просто прислушивался: «Бадди, Бадди!»

В голосе Стеллы звучали напряжение, тревога; наконец, осознав, что она в доме одна, Стелла умолкала. Бадди, затаившись, ждал этого момента и только тогда, убедившись, что он ей нужен, уходил.

— Ребячество, скажешь?

— Нет, не думаю, — солгал я. Услышав этот рассказ, я лучше понял, что так привязывает нас к Бадди. Все мы желали ему добра, но, словно болельщики на матче, ждали зрелища: что он теперь выкинет?

— Собираюсь снова жениться, — сообщил он.

Бадди заказал кассеты с невестами и таким образом заочно познакомился с Мизинчиком. Мизинчик была молода. Бадди боялся женщин в возрасте, смеялся над самой мыслью жениться на своей сверстнице, передразнивал, как они выглядят, как ходят. «Вообразите меня с шестидесятишестилетней старухой!» Но мне казалось, женщина постарше могла бы стать для него разумной и доброй подругой. Как раз то, что ему нужно. Но нет, Бадди требовалась «куколка».

Он хотел найти девушку, только вступающую в жизнь, никогда не покидавшую свой остров, а тем более — Филиппины. Ему требовалась невинная девочка, которую он мог бы всему обучить.

— Я буду трахать ее и кормить рыбьими головами.

Из пяти других кандидаток с тремя он удовольствовался разговором. Две сразу отсеялись — у них были дети, — а третью, лет сорока, Бадди счел чересчур старой. С двумя другими дело дошло до постели. Одна сказала: «Я медсестра. Я вам пригожусь», — и это едва не соблазнило Бадди, однако она показалась ему некрасивой, а вторая, занимаясь с ним любовью, царапалась и кусалась. Бадди попытался ее остановить, но она заявила: «Всем мужчинам это нравится». Эти слова насторожили Бадди. К тому же он подумал, что девица не в себе.

Мизинчик явилась к нему в гостиничный номер в сопровождении дяди и тети. Дядя Тони торжественно отцепил от ее платья карточку ученицы горничной: «Это тебе не понадобится, Мизинчик». Тетя Мариэль столь же демонстративно взбила подушки на постели Бадди. Дядя и тетя сказали, что спать будут в комнате Бадди на полу, и, немного поболтав, разложили диванные подушки и в самом деле улеглись. В полночь Мизинчик попросила у Бадди немного денег и отдала их дяде с тетей.