Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Это не секс, — повторил он ее голосом и вновь ощутил возбуждение. В ванной еще держалась влажность, аромат ее присутствия. Вернувшись, он сорвал с постели верхнюю простыню, точно покрывало с призрака. Постель была теплой, она еще пахла Рейн. Лайонберг повсюду искал ускользавшие приметы: на подушке, на полотенце, длинный волос в раковине — и принюхивался, точно пес. Потом опустился на кровать, где она спала, говоря себе, что он — дикарь и хотел бы заполучить фетиш, прядь ее волос, перышко из ее крыла, обрывок нижнего белья. Он хотел вернуть ее. «Любовь — девчонка?» — спрашивал он себя.

В тот вечер он ел один, переворачивая страницы редкой книги, которая всегда доставляла ему удовольствие, — Тома Жанвьер, «В Саргассовом море» [53] «В Саргассовом море» (1898) — роман Тома Жанвьера (1849–1913). . На сей раз книга ему наскучила, казалась лживой, он самого себя презирал за то, что прежде покупался на эту фальшивку.

После ужина Лайонберг заснул прямо в кресле, а когда поднялся и перешел в постель, уснуть уже не мог. Он знал, что не дает ему покоя: светящиеся часы у изголовья подсказывали, что ее самолет вот-вот поднимется в воздух.

Лайонберг позвонил в аэропорт, мечтая услышать хоть что-то, связанное с Рейн, хотя бы — расписание рейсов. «Вылет задерживается», — ответил ему мужской голос, симулируя усердие и деловитость. Вылет состоится после полуночи.

Лайонберг поспешно оделся и выскочил из дому, включив только одну охранную сигнализацию, а не обе, зацепил крылом забор у ворот — на черном крыле автомобиля, с которого он снял фирменный знак и надпись «Лексус», несомненно, останется царапина. Плевать на ободранную краску — он гордился шрамом на боку своего автомобиля, он приносил жертву.

Оказываясь за пределами своей усадьбы, Лайонберг всегда словно попадал на другую планету. Сегодня он гадал, что с ним происходит. Влажный блеск у линии прибоя, сумрак ананасовых рощ, ограда и освещение по периметру Шофилдских казарм, безлюдное шоссе, зеленый светящийся знак «Аэропорт», часы на башне аэровокзала — у него еще есть время.

Отсроченный рейс дал ему шанс. Лайонберг хотел всего-навсего получить тот поцелуй, который не достался ему утром на дорожке возле ворот, хотел напоследок взглянуть на нее и чтобы она тоже увидела его, оценила его подвиг: проехать сорок миль в темноте!

Бадди сидел у ворот, вытянув ноги, сложив руки на выпирающем брюхе и попивая диетическую колу.

— Ты чего тут делаешь, полоумный? — приветствовал он Лайонберга.

— Она свою кепку забыла.

Та самая бейсбольная кепка, которая была на нем при первой встрече, та самая, с которой он содрал лейбл «Плаза».

— Где она?

— В очереди. Садится на самолет.

Завидев Лайонберга, Рейн улыбнулась, не скрывая своей радости, вышла из очереди, наталкиваясь на нетерпеливых пассажиров.

Лайонберг схватил ее за руку, выпалил с решимостью отчаяния:

— Я буду скучать по тебе, милая!

Это он и хотел сказать ей утром, ради этого проехал сорок миль. Неужели она не понимает?

— Я тоже буду скучать.

Он посмотрел ей в глаза. Ему померещилось, будто увидел именно то, чего искал.

— Зачем же тебе уезжать?

— Возвращаюсь домой, — сказала она и легонько коснулась его руки. — Возвращаюсь в свою жизнь.

Как мучительно: у нее где-то там своя жизнь, о которой ему ничего не известно.

— Это тебе, дорогая, — сказал он, протягивая ей бейсбольную кепочку.

Рассмеявшись, девушка примерила ее и поцеловала его в губы, кольнув козырьком в лоб.

— Пора, — вздохнула она.

— Вот сумасбродка, — произнес Бадди, подходя к Лайонбергу. Они стояли тут, словно пожилые супруги, провожающие свою дочь, — одинаковая печаль и восхищение на лицах, одинаковое выражение родительской любви и терпения. Толстый, обрюзгший Бадди в своей футболке мог сойти за самовластную мать семейства, а Лайонберг, маленький, тощий, влюбленный и всепрощающий, был нежным отцом. Они стояли в толпе провожающих, глядя, как Рейн уходит от них. Она скрылась из виду. Лайонбергу было дурно, он хотел поскорее избавиться от Бадди.

— Странно, что мы тут встретились. — Бадди пыхтел, но не отставал от него. — Ты уже сколько лет не высовываешься из своей пещеры с летучими мышами. Загадочный ты человек! — воскликнул он, тыча в Лайонберга пальцем. — Тайны, тайны! Это Ройс Лайонберг! — крикнул он, обращаясь к уборщику, мывшему пол аэропорта. — У него тайны!

Лайонберг медленно вел машину по пустынному шоссе к северному берегу. У него больше не было тайн. Он мечтал оказаться на том самолете вместе с Рейн, лететь с ней домой. Его тронула простота и надежность ее городка, о котором она столько рассказывала. Настоящий дом, какого у него никогда не было. Лайонберг построил себе особняк, но эта девушка родилась, уже имея свой дом, и оставалась в нем доселе. Это совсем другое, это внушает уверенность, безопасность. Такой дом не захочется покидать.

Он вернулся к себе. Желчь подкатила к горлу: теперь он изучал свое жилище глазами Рейн, и оно ему не нравилось — безжизненное какое-то, набито всякой ерундой. Неправильная, эгоистичная жизнь. Впервые он был так разочарован. Все его сокровища и коллекции казались претенциозными, декоративными, лишенными внутреннего смысла. Они утратили ценность.

Изысканный хумидор теперь вызывал отвращение. Достав сигару, он опустился в кресло для чтения, обрезал кончик, закурил. Сигара всегда успокаивала его, доставляла удовольствие, граничившее с блаженством. Выпуская колечки дыма, Лайонберг вспомнил, как он рассвирепел, когда кто-то из гостей погасил окурок в резном блюдце из жадеита — много лет тому назад, когда он еще устраивал вечеринки.

И вдруг он увидел совершенно ясно: все, что люди накапливают с годами — старые картины и утварь, резные камни и слоновую кость, уродливые маски и книги, и ковры, и огромные пожелтевшие китовые зубы, тоже украшенные резьбой, серебряные блюда, и вилки-ложки, и щипцы для сахара, — все эти случайно приобретенные, не подходящие друг к другу предметы, которые якобы имели высокую цену, — все они просто взяты на время из огромного хранилища созданных человечеством артефактов и непременно вернутся в него, будут проданы, оставлены по завещанию, потеряны или украдены. Эти предметы люди берегут, они всегда найдут себе новый дом, попадут к очередному вору или очередному владельцу, вернее, пользователю, временному хранителю, у которого вновь будут отняты. И так — пока их не уничтожат. «Произведения искусства» не имеют собственного назначения, не имеют смысла, если их не берут в руки, не любуются ими.

Будь он писателем, он бы написал об этой печальной истине и тем самым отгородился от нее: ничто на свете человек не вправе назвать своей собственностью — он лишь стражник, слуга, он тешит себя иллюзиями, хранит «свои» вещи, вытирает с них пыль, наводит глянец, боится что-нибудь повредить.