Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Но всякий раз эти размышления заканчивались на том, что девушка прелестна, как цветок, что нет в ней ничего, что не заслуживало бы любви и восхищения. Все дурное в этой встрече исходило от него. Она была невинна, умна и вместе с тем весела и естественна. Он хотел снова увидеть ее. Любовь — девчонка.

В какой-то момент Лайонберг позвонил мне. Он звонил крайне редко, так что я сразу заподозрил неладное и уверился в своем предположении, когда Лайонберг предложил встретиться в нашем баре за выпивкой.

В тот вечер он явился в «Потерянный рай» довольно рано, и что-то в его облике насторожило меня, как насторожило, видимо, и Бадди в аэропорту.

— Вы оставили дом, жену, всю свою прежнюю жизнь, — с места в карьер заговорил он. — Вы уехали из Лондона и начали здесь все сначала.

— Это если не вникать в подробности, — возразил я.

— Главное, это можно сделать.

— Разве вы этого не знали?

— Я перенес что-то вроде шока, — признался Лайонберг.

— В каком именно роде?

— Я обнаружил, что я тоже человек.

— Это хорошо.

Он даже не улыбнулся.

— Я имею в виду, что теперь я несчастлив, — пояснил он.

Неужели в такой форме он пытается выразить свое отчаяние, подумал я и все же рассмеялся, не понимая, как глубока его рана. Откуда мне было знать?

— В последние месяцы, перед тем как я оставил жену, мы продолжали спать вместе, — заговорил Лайонберг. — В смысле, спать в одной постели, тесно прижавшись. Я просыпался среди ночи и думал: «Скоро я оставлю тебя» — и чувствовал, как ее тело прижимается к моему.

Что я мог ответить? Я бы предпочел, чтобы он поскорее покончил с этой мрачной темой.

— Человеческая плоть так печальна, нема, беспомощна. Так уязвима. Плоть — словно глина. Чувствуешь дыхание смерти.

— Ройс, это было много лет тому назад!

Мне казалось, я обращаюсь к самоубийце, который уже вышел на карниз верхнего этажа.

— Эти ночи были так невыносимо печальны! — сокрушался он.

Теперь, настигнутый тоской, он оглядывался назад, и прошлое тоже виделось ему цепочкой неудач.

— Как это не похоже на вас! — сказал я.

— Люди смеются, когда кто-то говорит: «Если б я мог начать жизнь заново!» Звучит смешно, но я только недавно понял, что хотел бы прожить жизнь заново. Вот что такое любовь: энергия, которая дает тебе силы и надежду, чтобы начать все сначала.

— Нашли себе кого-то? — сообразил я.

— Ненавижу писателей, — огрызнулся он.

— Это значит «да»?

— Прошлой ночью я видел по телевизору мужа с женой, совсем простые люди, — сказал он. — Они держались за руки, немолодые люди, за душой — ничего, кроме долгов. Они выглядели такими счастливыми, что я позавидовал им. И даже прослезился.

— Почему бы вам не последовать их примеру?

— Возможно, я так и сделаю.

Какая бы там преобразующая энергия ни вливалась в него, выглядел Лайонберг изнуренным и отчаявшимся. Он пытался убедить себя, что затронул ее душу (кто была «она», я пока не знал, меня в эту историю не посвящали), что для нее это что-то значило.

Я ничем не мог помочь, меня смущало болезненное наслаждение, с каким Лайонберг праздновал утрату прежней гармонии. Он наносил себе раны тщательно и обдуманно, словно человек, приносящий себя в жертву перед идолом. Я не хотел смотреть на рисунок Матисса, наполовину стертый ластиком. Лайонберг махнул на меня рукой, позвонил Бадди, отправился к нему в большой, нелепый дом на берегу, по которому угрюмо слонялась Мизинчик, совсем исхудавшая и еще более странная, чем прежде. Лайонберг сравнивал ее с дикой кошкой, вечно настороженной, вздыбленной, с безумно светящимися от голода глазами.

— Смотри, что она с моей рукой сделала! — приветствовал его Бадди. — Снова покусала!

Лайонберг невольно посмотрел на Мизинчик, а та оскалилась в ответ, большие зубы выпирали на худом лице. Лайонберг перевел взгляд на бледную кожу Бадди, на ровный полумесяц, отпечаток резцов и клыков.

— Разошлись во мнениях, — пояснил Бадди.

Они вышли на веранду и сели, любуясь закатом. Мизинчик ушла в свою комнату, пригибаясь, прячась в тени, все так же настороженно. На закате Бадди всегда совершал свой ритуал, устраивался на веранде выпить со стаканом в одной руке и сердечком с прахом Стеллы — в другой.

Сняв солнечные очки, Бадди, прищурившись, созерцал заход солнца.

Мизинчик тихонько подвывала у себя в комнате.

Лайонбергу не терпелось поговорить о Рейн.

— Что за… — начал было он.

— Погоди! — одернул его Бадди, поднял руку и, не отводя взгляда от заходящего солнца, осушил свой стакан.

Внизу кипел и переливался океан — поверхность будто покрывала огненная глазурь. Солнце все уменьшалось в размерах, превратилось в полукруг, потом в вершину купола и, подмигнув напоследок, скрылось из глаз.

— Зеленый луч! — завопил Бадди. — Да-да-да! Ты видел его?

Лайонберг сказал «да», хотя даже не смотрел в ту сторону.

— Это Стелла! — продолжал Бадди. — Она разговаривает со мной.

Пьян он, что ли? Стакан (что в нем было?) он осушил до дна и крепко сжимал в руке сердечко с прахом.

— Мне пора, — сказал Лайонберг.

— Что-нибудь нужно?

— Нет, — отказался Лайонберг. Он думал, что, пока он будет сидеть рядом с Бадди, и Рейн окажется как-то ближе, но этого не произошло, она еще больше отдалилась от него. Он ушел, терзаясь завистью к Бадди.

Еще один день миновал впустую, и тогда он позвонил ей в город Пресная Вода.

— Привет! — весело откликнулась Рейн и сказала кому-то — кому? — Я возьму трубку наверху.

Минуту спустя, когда она была наверху, голос ее зазвучал по-другому.

— С кем ты там говорила, милая?

— С мамой, — сказала она.

Почему эта пустяковая подробность так приободрила его?

— Я так рада, что ты позвонил.

— Я изо всех сил пытался устоять, — признался он, перебивая. Он был в смятении, то порывался выслушать ее, то сам что-то сказать.

— Я тоже хотела позвонить, поблагодарить тебя, — сказала Рейн.

— Я скучаю по тебе, милая, — сказал он.

— Я очень скучала по тебе, — подхватила она. — Какое-то безумие. Я чувствовала себя несчастной. Я ведь не такая, не слабая. Я самостоятельная. Такого со мной никогда не было.

Каждое ее слово бальзамом проливалось в его душу, потому что он испытывал те же самые чувства. Из благодарности он готов был открыть ей свою тайну, сказать, что любит ее.

Заикаясь, он выдавил из себя:

— Ты мне очень нравишься, милая.

— И ты мне тоже.

Молчание дрожью отдавалось в соединявших их проводах.

— Ты говорила, у тебя был парень?

— Был и есть, — сказала она. — Он говорит, мне надо сходить к психиатру.

— Хотел бы я быть твоим психиатром.

— Я бы предпочла тебя в другом качестве.

Эти слова так много для него значили, что Лайонберг онемел. Не нужно больше говорить, надо уцепиться за сказанное.