Александр Мелихов - Заземление

— И это, ты считаешь, знак?

— А что, не знак? Чуть в речку меня не отправили.

— Знак, конечно, знак. А второй?

— Второй вообще жесткач! У меня у маминой подруги была дочка маленькая, двенадцать лет. Она собирала бутылки тоже на Ладожской, там. Собирала бутылки и отсасывала за деньги у мужиков. Двенадцать лет. В итоге ребенок пропадает из дома. Нету неделю, две, месяц, там еще сколько-то… Заявление подано, все. Потом через какое-то время, еще много времени прошло, поступает заявление, что нашли девочку, придите опознайте одежду. Вот. Так эту девочку нашли в Невдубстрое с отрезанной головой! И она была вся избита и изнасилована перед этим. А ГОЛОВУ НАШЛИ В МУСОРНОМ БАКЕ!!! Ты сечешь?!. Цыганка нагадала МНЕ, а отрезали ЕЙ! Как тебе, интересное кино?!. Это же ей отрезали, чтобы меня предупредить!!

Сима едва удержалась, чтобы не спросить, не слишком ли дорогая цена за ее предостережение, но ведь этим дурам только того и нужно, чтобы из-за их делишек Господь испепелял целые города.

— Конечно, чтобы тебя предупредить. Видишь, ради тебя Он девочку не пожалел! Теперь ты просто не имеешь права этими делами заниматься! Иначе получится, что у нее голову зря отрезали.

— Не, все, все, я теперь к клиентам близко не подойду, завязала с концами! Я тебе звоню, чтобы спасибо сказать, если бы не ты, я бы эти знаки обратно пропустила.

— Ну и хорошо, я рада, что тебе помогла.

— Ты мне просто жизнь спасла! У тебя мой телефон записался? Если чо надо будет, ты мне звони, ну, мало ли…

— Обязательно позвоню. Удачи тебе, всего хорошего.

— И тебе. Но у тебя ведь и так все хорошо — муж, две квартиры…

И чуть она задумалась, так ли уж ей хорошо, как ее тут же обдало холодом: папочка, отрезанная голова в мусорном ящике…

Господи, в каком мире мы живем!..

И тут же новый звонок. Господи, да дадут ли ей умыться!

Батюшки, Калерия!..

— Да, да, я вас слушаю, очень рада!

Ни здравствуйте, ни до свидания:

— Ведь ваш отец нашелся?

— Нет-нет, он снова потерялся. Вернее, мы думали, он уехал к сыну, то есть к внуку, а оказалось, его там нет.

— Ну, тогда записывайте адрес и езжайте на опознание, это на Удельной. Нет-нет, он жив. У стариков это бывает: забудут свой адрес и бродяжничают. Но он хорошо что имя помнил. Пришел в отделение и назвался: отец Павел Вишневецкий.

Такси ползло невыносимо долго, но без него она бы искала это отделение еще два часа. Папочка сидел у канцелярского стола к ней спиной, и, несмотря на радость, хотя и сильно омраченную тем, что он потерял память, ее ужаснуло, как он обносился, залоснился в совершенно незнакомых ей лохмотьях, в какие страшные космы обратились его седины и как во все стороны разрослась его седая борода, даже сзади видно — прямо йог какой-то…

— Это ваш отец? — спросила из-за стола приветливая женщина в майорских погонах. — Он говорит, что он отец Павел, а я отца Павла видела по телевизору, вроде бы не очень похож.

Старик медленно развернулся к ней вместе со стулом и еще медленнее восстал во весь свой громадный разлапистый рост. Это был совершенно незнакомый человек. Он взмахнул рваными рукавами, похожими на черное пламя, и загремел надтреснутым, но все равно очень красивым басом:

— Какой я Павел! Говорят тебе, я ворон! Воррррон!! А не Павел я…

И закружился, взмахивая рваными черными крылами:

— Карр! Каррр! Каррррррррррррр!..

— Савелий Савельевич? Здравствуйте. Яков Соломонович умирает и хочет с вами поговорить.

Это, конечно, она, никто больше не мог бы произнести слово «умирает» с такой просветленной отрешенностью.

— Мария Павловна? Здравствуйте! Какой ужас, а что с ним?

Идиотский вопрос — что тут удивительного, если умирает человек, которому под девяносто, но как-то же надо реагировать…

Он напрягся больше не от известия о смерти, а оттого, что с этими небожителями никогда не знаешь, как себя вести, они ведь и сами постоянно давали понять, что все земное для них суета сует и томление духа. Досада, по привычке фиксировать в себе все «мелкое» отметил он, даже и сейчас не прошла: трудно забыть чью-то столь безмятежную уверенность в своем превосходстве над тобой. Впрочем, у добросердечной Марии Павловны и превосходство принимало форму сострадания.

— У него рак простаты. Мы думали, просто аденома, не спешили оперировать, а оказался рак, последняя стадия.

Хоть вроде было и не до того, он не мог не отметить, как спокойно и просветленно эта небожительница рассуждает о мочеполовой сфере. Вроцлав тоже очень спокойно делился с ним, что ему необходимо каждые сорок минут оправляться, — зацепилось-таки солдатское словцо в словаре обитателя иных миров.

— Мы же с вами так давно не виделись, у меня за это время тоже ампутировали грудь, — и это она произносит просветленно и отрешенно. — Есть и метастазы, но говорят, в моем возрасте все очень медленно развивается, меня хватит… Но я не об этом. Яков Соломонович хочет с вами попрощаться, он говорит, что вы единственный честный позитивист, какого он встречал. Обычно они отрицают религию, но хотят сохранить ее мораль, и только вы честно признаете, что люди без Бога должны превратиться в животных.

Ему ужасно захотелось начать отнекиваться: да что вы, да я только так, я могу и ошибаться… Но он тут же взял себя в руки: если они с Вроцлавом претендуют быть мыслителями, то и не должны считаться, кто там умирает, а кто пока еще нет: таблица умножения остается таблицей умножения. И спросил только по делу:

— Когда к вам можно подъехать?

Он поймал себя на том, что невольно хочет выказать не меньшую готовность поддержать умирающего, чем это демонстрировал Вишневецкий: мы-де, позитивисты, ничуть не хуже вас, небожителей. Никак ему не заземлиться…

— Да хоть сейчас. Если вам удобно.

— Конечно, конечно, что за вопрос! Вы все там же живете — Дегтярная, Мытнинская, Старорусская?..

— Да. Вам продиктовать адрес?

— Он у меня где-то записан… Но чтобы не искать…

— Записывайте.

Хорошо началось утро…

Он прислушался, не разбудил ли Симу. Вроде тихо.

Когда он впервые услышал фамилию Вроцлав, то сначала решил, что это имя. И даже удивился, что столь почтенного человека, хоть и за глаза, все зовут по имени. Это было в ту пору, когда его самого развернули из аспирантуры, а в газетах разрешили употреблять слово «самоубийство». Разумеется, все валили на своих врагов: коллективисты видели в самоубийствах упадок сплоченности, индивидуалисты — подавление личности, клерикалы винили атеистов, атеисты клерикалов, коммунисты либералов, либералы коммунистов, но он-то знал цену человеческим мнениям: все они пляшут под дудку подсознания, и сами о том не подозревают. У него к тому времени тоже сложилось мнение: причина самоубийств — крах идеалов; не будет идеалов, не будет и самоубийств. И когда в тогдашней модной газете какой-то писатель призвал добровольцев удерживать несчастных перед шагом в бездну, он на этот призыв откликнулся. Писателя он не знал, потому что старался одолеть свою провинциальную некультурность, читая исключительно классиков, а современные писатели к культуре отношения не имели. При встрече, однако, они друг другу понравились, поскольку мнения имели противоположные, но зато об одном и том же.