Канта Ибрагимов - Стигал

Сразу же после завтрака – построение и развод, и я думал, что тюремному начальству передать «волю» пахана еще не успели и все откладывается на завтра, а как до этого дожить? А тут все оперативно. Лагерь опустел, почти все, кроме нас – пяти-шести «парашников», ну и пахана с охранником, ушли на работу. Я думаю, как быть, может, прямо к вагону пахана, но там как раз вышка, словно его охраняют. Хорошая пика у меня есть, и с двумя я точно справлюсь, но надо действовать втихаря. А тут мне приказ – в сортир пахану ведерко с теплой водой доставить, задницу подмыть. Вот тут я постарался – кипяток взял. У пахана и всех блатных сортир свой, немного в сторонке, и вышка поодаль, на ней никого не видно. Я иду по тропинке и знаю – либо я, либо меня, и выбора нет, и я доволен, дыхание у меня ровное, спокойное – тишина, лишь снег хрустит. Пар на морозе клубится из большого, наполненного до краев ведра. Перед сортиром верзила – охранник пахана, так, даже по осанке видно, – мешок дерьма. Он на меня брезгливо смотрит и выдает:

– Слушай, а не горяча ли вода?

– Проверь, – я поставил перед ним ведро.

Он только наклонился, а я дважды в бок пырнул – еще неумело, он стонет, пытается кричать.

– Эй! Что там? – услышал я властный голос пахана.

Я взял ведро, быстро подбежал к сортиру и грубо постучал:

– Кто? Кто там?

– Место пахана занято?

– Что, кто это?

Я с силой дернул дверь, а она и не заперта – пахан ждал меня. Сидит на очке, штаны спущены и финка уже в руке. …Забегая вперед скажу, что в то время на зоне могло быть лишь холодное оружие. Это только после смерти Сталина и амнистии Хрущева сами менты на зону огнестрел занесли, и править в зонах пытались всякие шакалы. А в то, еще военное время, все решали сила и решительность – не хочу употреблять слово мужество.

Я мечтал пахана в сортире утопить, так он мне был ненавистен. А он, хоть и без штанов, но тоже вооружен, да, наверное, мой вид его ошарашил – он даже не дернулся, лишь глаза навыкат, а я на его голову – кипяток и тем же ведром по башке, и лишь потом пошла в ход пика. Понятно, что все равно узнают и будет очень непросто, но я все равно хотел тихо улизнуть. Но с ближайшей вышки приказ:

– Стой! Стрелять буду! – выстрел. – Ложись! – я лег на снег.

По всем рассчетам меня должны были судить, и первым делом начальник зоны, а он мне:

– А ты наглец, наглец…

Этого начальника зоны назначили совсем недавно. Он фронтовик, был ранен, прямо из госпиталя – сюда, и особо в деталях зоны еще не разбирается и в наших жизнях тоже – для него главное выполнить план, то есть партзадание, и он об этом высказался:

– А кто будет теперь рулить? Хаос будет. Мне работа нужна. План.

– Мы еще лучше будем работать, – машинально, как рапорт, выдал я.

– Да?.. Молод еще, …но наглец. Дерзко… Так ты за это и сидишь, – он внимательно меня осмотрел и как тестовый вопрос:

– Если отпущу, куда пойдешь?

– В свой вагон.

– В прежний?

– Теперь иной положен.

– А справишься?

– Пока справляюсь…

Зеба кашлянул, продолжая свой рассказ:

– Вот вроде бы и до сих пор справляюсь или кажется, что справляюсь. А знаешь, в чем секрет. На зоне, да наверное, и в жизни так же, в целом законы волчьи – побеждает сильнейший, и он вожак, и ему все подчиняются, и за ним следуют, пока он в силе. При этом никому, даже себе, верить и все доверять нельзя. Поэтому постоянно надо быть начеку, в форме, и спать с одним открытым глазом.

– Ха-ха-ха, – засмеялся Зеба, – теперь глаз всего один: так что вовсе не сплю. Шутка!.. Ну, а еще – это мой личный принцип – раз вожаком стал, то надо о стае заботиться, соблюдать иерархию, но и блюсти справедливость. Однако равенства всех и вся быть не может, потому что все люди разные, а многие неблагодарные, невежды, трусы и просто от природы рабы – и спрос с них такой же. Словом, было очень и очень нелегко. Тюрьма – есть тюрьма, но я справлялся – еще живой. Но пару эпизодов хорошо запомнил.

…Где-то через год, тоже зимой, наш начальник зоны умер, говорили от боевых ранений, и нам прислали нового – какая-то штабная крыса, к тому же из политчасти. Так этот новый начальник меня пару раз вызывал и вел недостойные беседы, хотел низвести меня на уровень стукача – я его как можно деликатнее послал. И тогда, мне кажется, он поспособствовал кое-чему…

Дело в том, что я, как говорили, был самым молодым авторитетом, про которого и «пахан» сказать невозможно. К тому же я воровской и блатной мир особо не признавал, да и меня они не все поначалу признавали. Но я жил и хотел жить согласно своим жизненным позициям, и, конечно, у меня была как ответственность, так и установленные лично мною кое-какие привилегии. Однако я очень редко, как учил дед, оставался днем на зоне, в основном постоянно выезжал на работу. И вот как-то неожиданно лично я получил наряд от начальника зоны поехать на самый отдаленный участок, мол, там работа не идет, надо дисциплину наладить. Это карьер, где мы щебенку для железнодорожного полотна добывали. Карьер километрах в семидесяти от нашей зоны. В пойме реки Велью, притоке Печоры. Туда отвозят на неделю – с понедельника до субботы. И я знал, что там работа очень тяжелая, а условия жизни еще хуже. Я там даже никогда не был и сразу понял, что это не к добру, мои близкие пацаны это тоже подтвердили, и я мог как-то увильнуть – как-никак, а вроде пахан, и зона считается черной. По крайней мере, я этот статус не уронил, теперь понял – проверка на вшивость, стало быть, еду. А тут перед самым отъездом нам такой шмон устроили, даже пику и финку я взять не смог: насторожился, мобилизовался – я тогда был молодой, крепкий, а став паханом, физическую форму каждый день поддерживал. Доехали нормально, в первые сутки – ничего особого, и я уже было расслабился, как на второй день пришла машина с провизией и, чего раньше не бывало и не могло быть по распорядку, с ней же пятеро новых зэков – якобы новичков, новичков для нашей зоны, а по их виду такого не скажешь… Я сразу их узнал, все понял. И они с момента появления не скрывают свои замыслы – с явным вызовом, в наглой позе стали, закурили, смотрят на меня – с ненавистью и презрением, словно они уже здесь хозяева. Первым, кто их должен был приструнить, хотя бы для видимости, начальник караула, а он вдруг как-то так демонстративно, чего тоже никогда не было и что не положено, дает команду охранникам:

– Хавку привезли. Все сюда. Перекур. Обед, – и мне с улыбкой, – а ты за порядком следи, Папаша!

…Иногда на зоне начальство разрешало зэкам для развлечения кое-какие театрализованные представления показывать, обычно идеологические. Это для отчета, как морально-нравственное воспитание, и чтобы заняты были, – в общем, дешевая показуха, в которой участвовали лишь интеллигентики из столиц. А тут такое представление подготовили, и сами надзиратели демонстративно удалились. Мы, зэки, остались одни, почти без присмотра. Все застыли в ожидании, все перестали работать, и скрежета лопат, стука ломов и кирок не слышно. Мы в котловине, в давно разрабатываемом карьере, где отвесные почти восьми-десятиметровые стены из камня и гранита. Обычно наверху постоянно наблюдают два-три охранника с карабинами и собаками, теперь их нет. И я прикинул (заключенный всегда об этом думает), как бы можно было отсюда удрать? Есть в конце карьера более-менее пологое место – там случился обвал, камнепад. Да все на виду, как на ладони – стрелок как куропатку на мушку возьмет. Можно бы попробовать ночью, но здесь в котловине по ночам такая акустика, каждый шорох эхом отдается. Порою, из-за рыхлого снега, даже мы слышали, как по месту этого обвала в карьер волки или шакалы с лисами спускаются – их наши жалкие объедки и отходы влекут, и наши овчарки тогда жалобно воют или скулят. А сейчас – тишина. Напряженная тишина. Никто нас не охраняет – беги. Но куда бежать? От кого бежать? От этой бригады? Между нами метров тридцать-сорок. Пришлые достали заточки. Я выхватил лом у близстоящего зэка. К этому моменту я готовился, ждал, и поэтому у меня дыхание не совсем спокойное, но ровное, и я его чувствую и контролирую. Эта кучка крепких, уже зрелых и по виду матерых зэков почти одновременно, как бы единым фронтом, грозно двинулась в мою сторону. Я сделал несколько шагов назад с целью дойти до стены карьера, чтобы никто со спины не напал. И тут к ним, видимо, уже по договоренности, примкнули еще двое из наших – у одного лом, у другого в руках кирка. И самое обидное, что один из этих двоих почти самый близкий и доверенный друг – меня братом называл, и я его своему искусству борьбы учил. Все против меня, да еще и предательство – мое дыхание сбилось, пульс неровно и часто задурил… И я даже не знаю, что случилось. Не сказать, что я так смерти испугался. Я не хотел, чтобы у всех на виду меня эти твари замочили. И ноги сами понесли меня к месту обвала, к бегству, к спасению. И сознание об этом заботилось, потому что я тут же бросил лом, выхватил у встречного зэка штыковую лопату: она легче и нужнее.