Канта Ибрагимов - Стигал

– У вашей дочери превосходные природные данные, абсолютный слух… В консерваторию готовить надо, а здесь пропадет талант. Жаль.

Три года мы прожили в Грозном. Потихоньку обживались – сделали ремонт дома, заодно пристроили столовую, гостиную и прихожую. Во дворе построили баню, хорошую парную. По периметру – высокий забор, большие, мощные металлические ворота, как бы мой дом – моя крепость. Время было такое. Полная вакханалия, безнаказанная преступность, уголовщина и беспредел. И, признаюсь, я порою сам был не рад, что семья здесь. Не раз порывался их вывезти в Москву, но здесь моя работа, старший – в институте, младшие – в школе. Хотя какое это образование и какова сама жизнь, когда каждый день – кого-то убили, похитили, ограбили, надругались.

А тут, летом 1999 года, «запахло» новой войной, все стали об этом говорить. А если честно, то простая логика событий только к этому вела, и вдруг прямо на совещании только что прибывший из Москвы наш гендиректор объявил – вот-вот начнется война. Лично мне, как начальнику УБР, приказ, который я даже в первую войну не получал, – остановить добычу, законсервировать все скважины и опечатать трубопровод. Я, да и все поняли, что дело серьезное, страшное, беспощадное. И опыт уже есть. Поэтому я первым делом помчался домой.

– Уезжайте, быстро уезжайте! – скомандовал я, а моя жена в ответ:

– Нет! Только с тобой. Теперь тебя одного не оставим… К тому же кое-какие вещи надо собрать, тоже вывезти, а то истребят… А может, еще пронесет.

– Не пронесет! – орал я. – Вы не знаете, что такое война!

– Только вместе, – стояла на своем супруга. – Улаживай свои дела на работе. Как раз и мы за два-три дня соберемся… Бог милостив. Ничего, дай Бог, не будет. Смотри, какая тишина. Даже по ночам не стреляют.

Действительно, город замер, затих в ожидании. Все прилипли к экранам телевизоров или слушают радио из Москвы – будет нам вынесен очередной приговор или на сей раз помилуют, разум и человеколюбие восторжествуют. В последнее я не верю. После подвала не верю. Знаю, что в войну, да и после войны, некоторые люди хуже крыс и собак – загрызут друг друга. Поэтому я торопился. Я чувствовал, что эта вдруг возникшая тишина и какое-то спокойствие – как некая пауза перед грозой, бурей. Я это всем нутром ощущал, чувствовал, пылал… Однако разум, простой человеческий ум все эти чувственные инстинкты отвергал, потому что только-только начиналась ранняя осень. Летний зной спал. Тепло, солнечно, уютно, комфортно, сытно. Всюду продают арбузы, дыни, виноград и все, что угодно. И дети пошли, как обычно, в школу и институт… Но я своих не пустил. Я уже твердо решил их вывозить, уже забрали документы из школы, старшего решили перевести в московский вуз. В общем, дел было очень много, а главное – их полно на работе. Я рассчитывал, что управлюсь, законсервирую все за два-три дня, но это чисто технически оказалось невозможным. Знал бы – плюнул бы на все: все равно потом все в эту вторую войну, очень жесткую и жестокую войну, разбомбили, раскурочили… и начали с меня.

О себе такое говорить неудобно, но я всегда был очень ответственным в своей работе – только за неделю, работая днем и ночью, почти без помощников, так как все уже разбежались – чуяли войну, я справился. Как сейчас помню, это было воскресенье – мы почти все свои пожитки погрузили на «Камаз» и на нем же собирались уезжать в Ставрополь, договорились с водителем, что он ровно в полдень придет и сразу тронемся, но как назло запиликала моя служебная рация. Звонит бывший сторож. Говорит, что накануне, пока я в конторе последние бумаги разбирал, на территорию через открытые ворота прошли пара коров и бычок из соседнего села, а я, уезжая поздно ночью, ворота запер. Теперь не знают – замок ломать или еще как?

– Не ломайте, я выезжаю, – сказал я.

Времени до обеда еще навалом, раннее-раннее утро, и какое утро – свежее, нежное, ласковое, просто благодать: цветы – слабость моей жены, особенно розы, – тяжелые, в росе, благоухают, над навесом большие гроздья черного и желтого винограда; пахнет поздней малиной и переспевшими персиками – не то что навсегда уезжать, даже в этот выходной выезжать со двора не хочется. А у ворот – мой младший, спросонья глаза трет.

– Дада, возьми и меня с собой, – просит, он любит машину, иногда я ему кататься даю, учу.

Почему-то я очень торопился, почти через весь город на большой скорости проехал и с тревогой отметил, что и машин, и людей почти нет. А за городом в гору, к своему УБР, я до предела выжал педаль служебного «уазика». Быстро скотину выгнал, вновь ворота запер и обратно, а сын попросил:

– Можно я поведу?

– Ну давай.

Когда не за рулем, то можно и оглядеться. А вид-то с горы завораживающий. Солнце уже взошло. Весь город как на ладони. Руин прошлой войны почти не видно. Кое-как навели марафет, кое-как починили и подлатали, а в целом город – как рана, понемногу заживает, весь в зелени утопает, и Сунжа змейкой блестит… И вдруг яркий свет, вспышка, и не одна, словно еще пара солнц появилось. Хлопок, второй.

– Что это? – сын от удивления резко нажал тормоз так, что я треснулся головой о лобовое стекло: все моментально понял. А в это время еще несколько вспышек как утренний салют блеснули над городом. Столько же хлопков, и один совсем рядом – машину тряхнуло.

– Пересядь! – крикнул я сыну. Сам сел за руль и погнал, помчался на предельной скорости. Многое я даже не помню, точнее, помню частично; словно я такого ранее не видел или это просто фильм ужасов. Центр города, там где рынок, весь раскурочен. Окровавленные тела и фрагменты тел, которые порою объехать невозможно, и слышу душераздирающие крики на чеченском и русском языках:

– Помогите! Спасите! Помоги! Стой!

Но я еще сильнее выжал газ, потому что уже чувствовал, уверенно знал, ко мне это через расстояние прилетело, что худшее ждет меня впереди…

Так оно и оказалось. Я испытал такое потрясение, что даже и сейчас я это вспоминаю с содроганием, с такой щемящей болью и тоской, с таким сожалением и разочарованием, и кажется, да простит меня Всевышний, лучше бы я не жил, а еще лучше, чтобы все эти бомбы, мины и ракеты попали бы прямо в меня и только в меня. А они попали прямиком в наш сад. Эту нашу маленькую благодать, этот выращенный нами, особенно моей женой, райский уголок превратили в кошмар, для меня – в ад. И я до сих пор думаю, что варвар и дикарь не только тот, кто отдал приказ, не только тот, кто произвел пуск, но и тот инженер-конструктор, который всю эту жестокость выдумал и пустил в военное дело. Были ли и есть ли у них у всех семьи, дети? У меня уже не было, почти не было… И я стоял, видимо, очень долго стоял – ничего поделать не мог, даже плакать не мог, ничего не соображал. Был, как говорится, заживо убит, и помню лишь одно, мерцала в голове одна мысль. За что? Почему они со мной так поступили? Знают ли они, что здесь натворили? А они такое пережили бы? До сих пор не представляю, как я это перенес, пережил… Помог младший сын.