Канта Ибрагимов - Стигал

– Дада, – он вывел меня из оцепенения. И на всю жизнь я запомнил его глаза – красные, воспаленные, вопрошающие и ничего не понимающие:

– Что это такое? За что? Что мы им сделали?.. Где моя мама, брат, сестра?

Я бросился во двор. Наверное, если бы не сын рядом, я бы сошел с ума или потерял сознание и самообладание. А при нем я просто вынужден был как-то держаться, что-то делать. Я еще надеялся на лучшее, хотя картина явилась мне ужасная. Ракета, словно специально так было намечено, попала в самый центр сада. Вылизанная, круглая воронка, посередине блестящий хвост ракеты торчит, и даже есть какие-то цифры (я их отчего-то запомнил) … Взрывная волна была мощной. У нашей новой пристройки окна и двери вышибло, а вот старенький саманный домик просто рухнул, я побежал к нему, может, кто жив под завалом? Стал звать, кричать, и тут крик младшего:

– Дада! Шовда здесь, жива, вроде дышит. Сюда!

…Вот как все произошло! Почти все наши пожитки, в том числе и рояль, были погружены на «Камаз». А мать очень требовательно относилась к музыкальному обучению дочери – ни дня без упражнений. И она в то утро потребовала, чтобы дочь залезла в кузов и хоть немного порепетировала, а сама вместе со старшим сыном решила напоследок урожай малины собрать. Об этом мы узнали позже, со слов Шовды. А тогда Шовду этот добротно сделанный рояль спас – поломался, перекосился, да, видимо, удар взрывной волны от дочери отвел, погасил. Когда она раскрыла глаза, едва придя в себя, первое, что спросила:

– Мама! А где мама?!

А ее маму, точнее, какое-то чудовищное месиво без ног, я нашел по кускам уже спекшейся крови на накренившемся металлическом заборе. От сына – лишь одну ногу ниже колена… Дотемна искал еще хоть что-то, облазил всю округу… Все, что нашел, завернул в брезент, положил в багажник «уазика». На заднем сиденье дочь и младший сын. Сын еще как-то держится, а Шовда то плачет, то как-то истерично смеется, то ее начинает тошнить, то вдруг хватает меня:

– Дада, Дада, это ведь сон! Это не правда! Такое не может быть! Разбуди меня. Где моя мама? Где наш брат? Куда мы едем без них?

Мы ехали с ними. Ехали в родовое село, там кладбище. А другой дороги я не знал, просто не думал об ином пути, лишь в родные горы. А дочь кричала:

– Куда ты нас везешь? Домой! Поехали домой. Там мама осталась, ждет. Вернись…

Больше я никогда на этот наш участок на окраине Грозного не приезжал, не смог бы еще раз все это увидеть, вновь пережить. И даже несколько лет спустя, когда ко мне обратился сосед с просьбой продать участок, а я тогда нуждался в деньгах, я сказал – делай, что хочешь, только мне о нем более не напоминай.

С тех пор жизнь пошла наперекосяк.

Конечно, я не писатель. Но я, кажется, уже представляю, что значит труд писателя. С каким напряжением души я предыдущий текст написал. А как после этого стало плохо?! Сердце заныло, заболело. Я даже встать не могу, не хочу. И как назло, подстать моей хандре погода – сырая, холодная, туман, ничего не видно. А у меня нет сил печь затопить, да и желания нет. И скажу честно, я не раз взглянул на свое ружье, что на стене висит, – заряжено, только курок нажать! И это ведь легче легкого. Но когда надо было и в кого надо было стрелять – не нажал, не посмел. А теперь опять сую дуло себе в рот. А больше сюда ничего и не лезет… И я почему-то вспомнил старую байку или миф. Говорят, что в древности, когда мужчина дряхлел, старел, становился немощным и хилым, сын сажал его в специальную корзину, относил на самую высокую гору и сбрасывал со скалы в пропасть. Раньше я в эту легенду не верил. А теперь верю. Теперь знаю, что есть в ней какое-то не то что разумное, но рациональное и житейское зерно. Зачем эти мучения, страдания и позор, когда ты не можешь даже до туалета дойти? Поверьте, я бы сейчас не то что с удовольствием, но с большим облегчением в эту корзину сам сел. Но мне и в этом не повезло: ни сыновей нет, я их пережил, ни корзины такой… Зато у меня есть дельтаплан. Замечательный дельтаплан, который я чуть подремонтировал, он почти готов, и я мечтаю, я так мечтаю забраться в него, побежать по склону вниз и как вольный орел воспарить, взлететь, вознестись напоследок свободно над моими горами. Вот это был бы кайф! Блаженство! Торжество чувств, желаний, эмоций! Это теперь моя мечта – как грандиозный, торжествующий финал. Но не конец. Потому что я улечу в вечность, к своим сыновьям… Но как я посмотрю в их глаза, особенно младшему? Не отомстил? И не только за него, но и за дочь.

Бедная Шовда! Сколько она пережила. Гораздо больше, чем я. И как она все это вынесла? И как я к ней был несправедлив. Хорошо, что она не все знает… Зато знает то, что не надо было бы ей знать. Кто-то ей все про меня докладывает, и даже она знает, что у меня появился дельтаплан. Вот она каждый день звонит, присылает sms-ки – «Убери эту гадость! Где ты его взял? Зачем он тебе?». Я отвечаю уклончиво. Один спасительный козырь, что это просто как память о друге. Шовда верит или не верит, но я знаю, что и она очень дорожит памятью о дядя Максиме. Настоящий был друг. И Шовда тоже это знает… Ведь та трагедия, которую мы пережили, была только началом. Мы все были в шоке от случившегося, а все остальное – сильнейшая душевная боль и всякие неурядицы – началось после этого. И если бы не Максим и вообще добрые люди, а их, конечно же, абсолютное большинство, то мы бы просто не выжили.

…Помню приехали мы в свои горы, в свой родной аул посреди ночи. А дальше что? В багажнике останки жены и сына… В салоне дети плачут. Я вышел из машины, стою. Не знаю, к кому обратиться. Родственники есть, да я их мало знаю, здесь ведь не обитал… А в маленьком горном ауле все на виду, даже посреди ночи все всё видят, начеку, тем более что война. Подошел ко мне один односельчанин, второй. Я им что-то невнятно рассказал. Сразу же появилась масса людей. Шовду увели женщины. Младшего сына забрали сверстники. Меня отвели в отдельный дом, но одного тоже не оставили. На следующее утро на старом кладбище появились два новых холмика. Было очень много людей, даже из соседних сел ехали с соболезнованием. Через день-два все закончилось, начались будни, точнее, продолжение ужасов войны. О себе я даже не думал. Все мысли об оставшихся детях. Особенно больно и страшно за дочь. Шовда постоянно плачет, впадает в истерики, падает в обморок, теряет сознание. Моя мысль теперь помочь ей и спасти. А ведь беда одна не приходит. У меня с сыном есть документы, а документы Шовды я так и не нашел. Жена в дорогу приготовила небольшую сумочку, где были деньги, какие-то ценности и документы. Эту сумочку я тоже искал после взрыва – пропала. А нам надо и отсюда бежать. Уже и здесь в небе над нами появляются бомбардировщики и вертолеты. Еще не бомбят, но у Шовды от одного звука моторов начинается страшная паника и истерический шок. В небольшом нашем горном ауле скопилось много беженцев. Многие хотят перебраться через перевал в Грузию, вроде проход открыт. Но это далеко, и Грузия уже заграница, а у Шовды никакого документа нет. И я принял решение пробираться в сторону Ботлиха, Дагестана. Об этом я сказал сыну. Он меня поражал – на вид спокоен, суров, можно сказать, даже злой, повзрослел, как-то резко повзрослел – черная густая борода отросла. И я попросил его сбрить бороду, потому что знал, как федералы с такими молодыми и обросшими поступают. На рассвете следующего дня мы должны были выехать. После трагедии я практически не спал, вообще не мог заснуть, а тут, видимо, отключился, а когда встал, у изголовья листок: «Дада, прошу тебя, пойми и прости. Я остаюсь. Не ищи меня и за меня не беспокойся. Я уже взрослый, должен родину, родных и свою честь защитить… Просьба одна. Об этом очень мама мечтала: позволь и помоги Шовде консерваторию окончить… Еще раз прости. Твой сын, Младший».