Михаил Холмогоров - Жилец
- Название:Жилец
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Литагент РИПОЛ
- Год:2015
- Город:Москва
- ISBN:978-5-386-08915-3
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Михаил Холмогоров - Жилец краткое содержание
Этот роман может стоять на одной полке с «Орфографией» и «Учеником Чародея» Дмитрия Быкова, с «Лавром» Водолазкина, с «Зимней дорогой» Леонида Юзефовича и в чем-то похож на «Виллу Бель-Летру» Алана Черчесова.
Жилец - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
– Да я же сам Рубинштейна разоблачил!
– Это маскировка. Твои разоблачения составлены нелепо и бездоказательно. Если бы мы им поверили, Рубинштейну не составило б труда опровергнуть твои наветы и выставить органы в самом неприглядном свете. Но мы умнее твоего Рубинштейна. Ты же ни словом не помянул подпольную организацию борцов за чистоту марксизма-ленинизма, в которой состоишь с декабря 1948 года.
– Это неверно! Это… Васюков придумал… чтобы разоблачать врагов.
– Вот и про Васюкова все мне расскажешь. И по чьему наущению писал в МГБ письма с псевдоразоблачениями. И почему свое имя скрывал…
Больше Чуткина в институте не видели. До самой осени пятьдесят шестого. Странное дело, лагерь ничему не научил этого человека. И, вернувшись с мест не столь отдаленных, он быстренько защитился, избрав странную для той поры тему – «Демократические убеждения С. Я. Надсона», но других чудес от Чуткина не дождались: он больше торчал в парткоме, чем на кафедре, с пеной у рта отстаивал все самые бредовые постановления и указания партии, и не было ни одной пакостной кампании, в которой бы он не принял живейшего участия. Когда разоблачали Пастернака, из уст Чуткина вылетела крылатая фраза:
– Это антипозорный факт!
Когда Чуткин в сорок девятом исчез, вокруг Ариадны пустота образовалась. Уже никто не вступал в дискуссию в ответ на ее дерзкие реплики, а где-то через полгода, когда развернулась дискуссия о языке, марристы вот-вот торжествовали победу и тучи сгустились над кафедрой общего языкознания, и Петров предложил всей кафедрой подписать письмо в поддержку единственно верного учения о языке, Ариадна подняла на смех усердие шефа:
– Вот еще! Не наше это дело – в чужие дискуссии лезть! Я эту прокламацию подписывать не буду. Тем более что теория Марра – полный бред.
Тут, кажется, ей конец, сочла оробевшая кафедра. Но с прокламацией проваландались дня три, она уже была готова к отправке, а тут здравствуйте! Открываем «Правду» – «Марксизм и вопросы языкознания».
– Эта ведьма все знала заранее! – таков был приговор товарища Петрова. Атеиста и диалектического материалиста, члена-корреспондента Академии наук СССР.
И от нее отстали. Даже когда настали траурные дни и Семен Митрофанович взбегал на кафедру, швырял портфель и рыдал натуральными слезами по отцу и учителю, ей сошло с рук замечание:
– Что это вы, Семен Митрофанович, комедию ломать вздумали! Ну раз поплакал, другой, а вы-то на каждой лекции… Над вами студенты смеются.
Нет, поинтересовались, конечно, кто из студентов насмехается над всенародным горем, но из Ариадны имен не выжмешь. Ее же самою тронуть не рискнули, хотя надо бы, поговаривали в парткоме.
– А в пятьдесят третьем фамилию моего ангела-хранителя на весь мир объявили. Тогда у меня первый инфаркт и случился. А он даже не родственник, этот Влодзимирский. Во всяком случае, мне неизвестен. Трезво посмотреть – вроде пустяк, с чего инфаркту быть – подумаешь, однофамилец. Тогда все Ежовы должны были б повымирать… Но… Все-таки фамилия нечастая, будто клеймо на лбу.
– У меня в этом отношении сюжетец поинтересней был. Еще в первый раз, в двадцать шестом, когда посадили, один из моих следователей, некий Лисюцкий, он и заставил подписать на себя оговор, оказался так похож на меня… Ну как близнец. А потом в лагерях иной раз шарахались от меня, как от привидения. Нет, хуже, как от своего палача. А с этим Влодзимирским… Что ж, утешайся истиной «в семье не без урода». А в фамилии – тем более.
– Утешаюсь. И силы нахожу хоть в своей сфере поправить честь имени. А судьба вдруг – раз, и ткнет тебя носом. У нас был аспирант, некий Чуткин. Году в сорок девятом пропал. Я его особо не жаловала – вечно в парткоме вертелся, во все дрязги нос совал, тогда всякие омерзительные кампании были. Так вот этот Чуткин после реабилитации объявился – и ко мне со всеми претензиями. Оказывается, это я виновата в его мытарствах. Он, видите ли, сигнализировал о моих антисоветских настроениях, а его неправильно поняли – самого посадили. Такая вот жертва культа личности и моей фамилии. До этого Чуткина я полагала, что сидят одни приличные люди.
– Да нет, разные бывали. А эта порода мне хорошо известна. В лагере из таких стукачей формировали. Удивительный народ – так ничего и не поняли. Не желали понимать. Живое опровержение Достоевскому – ничему эти страдания не учат, скорее, наоборот. Там люди быстро в скотов превращаются. И особенно – фанатики. А про твоего Чуткина мне племянник рассказывал. Ему какой-то демагог этого Чуткина в пример приводил, что, мол, разные случаются обстоятельства и нельзя всех доносчиков осуждать. Время, дескать, такое было – люди верили вождю больше чем себе. Говорили, будто у Чуткина этого любовь была, и он уже к свадьбе готовился, а невеста ему анекдот о Сталине рассказала. Так этот бедолага две ночи мучился и все-таки настрочил в органы на возлюбленную.
– Знаю я эту историю. Но это не Чуткин. Чувилин. Такой же прохвост! Невеста его, несчастная, так и не вернулась из лагерей. А этот и теперь сияет, как начищенный пятак. Все креатура Сенечки Петрова – страшная публика. Я их так и зову – птенцы гнезда Петрова. Что они лет пятнадцать назад творили, когда все эти страшные ждановские кампании проходили, – бр-р-р! Мерзость! В институте шестерых посадили – «за низкопоклонство». Особенно герой войны один отличался, некий Никитченко. И сейчас, конечно, процветают. Тот же Никитченко – вот-вот докторскую защитит. А там – компиляции из самых дурных штампов.
– Постой-постой. А Никитченко не Борисом Федоровичем зовут?
– Ну да, а что?
– Кажется, тот самый. Со мной во взводе был. Странно – добродушный такой силач…
– Твой добродушный силач самый отъявленный мерзавец. И большой к тому же дурак.
– Ох эти крестьянские дети! Думают, что пером водить легче, чем сохой, лезут не в свое… А ведь какой славный был малый! Не знаю, сидели б мы с тобой сейчас, если б не Борька.
– Если б не твой Борька, профессор Марковский бы не сидел. И Шура Шарлаго – он так живым и не выбрался из лагерей. Их взяли сразу после институтского собрания, где этот крестьянский сын, а по-моему просто погромщик, витийствовал.
– Святая простота. «Ибо не ведают, что творят…» А Сенька ведает и царствует над ними. Вот человек – ничего святого. Я его еще с университетских времен помню. А в двадцать втором удостоился с его стороны приглашения на кафедру. Это-то меня и отвратило.
– И напрасно. Вот так и прожил всю жизнь – все впустую, все в болтовню ушло! Подумаешь, цаца, одного негодяя встретил, и в кусты. Надо добиваться своего, прошибать лбом этих петровых, чуткиных, храпченок. Думаешь, мне легче было?
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: