Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Наконец мы добрались до пещеры. Увы, там нас не ожидал ни провиант, ни лошади, ни даже Позолотчик с инструментами, чтобы разбить наши оковы.

– Он предал нас, чтобы выслужиться перед Гасан-пашой, – сказал дон Фернандо де Канья. – Разве нас не предупреждали, что нельзя связываться с вероотступниками?

– Сервантес, вы убеждали нас, что этому человеку можно доверять. Вы говорили, что он вернулся к христианству, – заметил дон Эдуардо Инохоса.

– Я беру на себя полную ответственность за случившееся, – торопливо сказал я, пока бывшие друзья в пылу спора не обратились в непримиримых врагов.

– Не хочу показаться неучтивым, Мигель, – сказал дон Хулио Инохоса, – но какой нам теперь от этого прок?

Повисло молчание.

– Возможно, Позолотчика что-то задержало, – предположил Санчо. – Мои любезные сеньоры, не забывайте, что наша сила в единстве. Спорами мы только ослабляем себя. Вполне вероятно, что наш предводитель уже на пути сюда. Отчего бы нам не подождать его внутри?

Из дальних кустов раздался звук, напоминающий рычание берберийского льва. Этого оказалось достаточно, чтобы незамедлительно согласиться с предложением Санчо. Мы нырнули в зияющую черную дыру, и Санчо зажег факел. Внутренность пещеры представляла собой небольшое прямоугольное пространство с грубыми каменистыми сводами. Мы сгрудились у дальней стены, внизу которой виднелся узкий лаз. Мало кто смог бы протиснуться в него, даже согнувшись в три погибели.

Все согласились, что нам нужен дозорный. Дон Диего де Мендьола первым вызвался забраться на скалу над пещерой. Вооружившись двумя заряженными пистолетами и кинжалом, он скрылся в темноте.

Ночь становилась холоднее, а пламя факела, увы, совсем не согревало. Мы развели костер из древесных сучьев и сухих листьев, которые устилали пол пещеры, и расселись вокруг огня. Отогревшись, мы ощутили голод и жажду. Санчо привалился спиной к стене, широко раздвинул ноги и принялся терпеливо долбить камнем по железной цепи, которой были скованы его лодыжки. Все молчали. Тишину нарушал только этот методичный стук.

Внезапно снаружи послышался какой-то шум, и в пещеру в страшном волнении ворвался дон Диего.

– Они идут сюда! Они хотят вернуть нас в город! – воскликнул он.

– Не будем поддаваться панике, – возразил я. – Может быть, это всего лишь Позолотчик с лошадьми?

– По холму поднимаются дюжины людей с факелами! Скорее это маленькая армия, Сервантес. Боюсь, что арнаут Мами отправил на наши поиски янычар.

Всех бросило в дрожь.

– Мы не дадим себя окружить, – решительно сказал дон Фернандито. – Будем драться.

– Надеюсь, ваша светлость не сочтет меня непочтительным, – встрял Санчо, – если я замечу, что в этом случае нас перережут, как ягнят.

– А если мы вернемся в город, нас будут пытать, а потом посадят на кол, – напомнил один из близнецов Инохоса.

– Можно убежать прямо сейчас, – предложил дон Фернандо. – Найдем другую пещеру и переждем там опасность.

Но я понимал, что слишком поздно.

– Нам остается положиться на Господа и молить Его о милости. – Я вспомнил ту ночь, когда арнаут Мами захватил «Эль Соль». – Если нас не убьют сразу, велика возможность, что мы и дальше останемся живы. – И я преклонил колени на холодной земле.

– Есть! – вдруг завопил Санчо, повергнув в изумление всех присутствующих. – Я разбил эти проклятые цепи. Свобода! – И он заковылял к выходу из пещеры, неуверенно ступая сперва левой, а затем правой ногой. Казалось, он уже забыл, как ходить, не приноравливаясь к весу кандалов на лодыжках. – Я ухожу, Мигель. Идемте со мной! Отбежим подальше, а там я разобью и ваши цепи.

– Не могу, друг мой, – ответил я. – Мне следует остаться с этими людьми. Я один виноват, что мы оказались в таком ужасном положении. И почему я только не послушал тебя и связался с отступником? Принять на себя всю тяжесть последствий – единственное, что мне остается.

– Позолотчик обдурил нас всех, а не только вас, Мигель, – возразил Санчо. – Кто пойдет со мной?

– Без проводника и еды ты сразу же погибнешь в пустыне. А если мы будем держаться вместе, есть надежда выжить.

Санчо покачал головой:

– Как говорил мой хозяин, благородный граф Ордоньес, «Sumus quod sumus» [9]. Уж лучше пусть меня съедят берберийские львы, или ужалят скорпионы, или покусают змеи, или разорвут на клочки гиены и волки, но я не собираюсь и дальше терпеть этот голод, холод, унижение и болезни. С меня довольно. Баста!

Я вскочил на ноги, и мы обнялись.

– Наши пути еще пересекутся, – сказал Санчо. – Я в этом уверен. Никогда не забывайте: «Festina lente» [10]. Вы ведь знаете, что это означает?

– Да, – ответил я.

Я бы не поверил, что коротенькие ножки Санчо могут развивать такую скорость, если бы своими глазами не видел, как он припустил вниз по склону. Вскоре его тень совершенно растворилась в темноте североафриканской ночи. Угольно-черное небо усеивали мириады звезд, но луна не показывалась. Я не сомневался, что пухлое тело моего друга еще до рассвета окажется в пасти какого-нибудь дикого зверя.

– Давайте дождемся янычар на холме, – тихо сказал я. – Если мы окажем сопротивление, они убьют нас на месте. Единственная надежда на спасение – сдаться без боя. Может, Господь нас помилует.

Так я и вернулся в порт – по-прежнему в цепях, но теперь еще и со связанными за спиной руками. Много лет спустя я опишу арнаута Мами в «Дон Кихоте» как «заклятого врага человеческого рода». В то время как другие мужчины находили удовольствие в еде, музыке или любовных забавах, этот человек развлекался, сажая пленников на кол, потроша их, отрубая руки и ноги, отрезая языки и уши, выкалывая глаза, насилуя, обезглавливая, подвешивая на крюк, сжигая у столба или подвергая ужасной пытке под названием хазука . Даже турки трепетали перед жестокостью Мами. Чтобы вызвать его ярость, достаточно было неосторожного взгляда или слова, либо того, что показалось ему взглядом или словом, либо же отсутствия оных.

На следующее утро нас доставили во дворец арнаута. Он возлежал на груде львиных шкур, у ног его сидел Позолотчик. Вокруг толпилось множество рабов. Возможно, их позвали в качестве зрителей, чтобы наглядно продемонстрировать, что бывает с беглецами?

– Кто был зачинщиком сговора? – спросил Мами.

Прежде чем я успел раскрыть рот, Позолотчик ткнул в меня пальцем. Предатель бесстрастно встретил мой взгляд. Мне хотелось схватить его за шею здоровой рукой и бить, бить головой о пол, пока узорчатые плитки не покроются кашей из глаз, зубов и мозгов.

– Ахмед, отныне ты мой сын, – сказал Мами Позолотчику. – Я тебя усыновляю.

Эта крыса расплылась от счастья, услышав, что его награда во много раз превзойдет бочонок свиного сала и золотой эскудо, которые обычно полагались отступникам за уличение бывших единоверцев в попытке бегства. Хотя перед глазами у меня отчетливо маячили кровавый крюк и отрезанный нос, я счел самым достойным взять вину на себя.