Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Шли дни. Мое тело ослабло, дух надломился. Я уже совсем отчаялся, когда неожиданно услышал от Абу:

– Мигель, у меня хорошие новости! Среди людей Мами прошел слух, что тебя скоро выпустят из темницы. Возможно, хозяин захочет взглянуть на тебя перед возвращением в острог, так что давай-ка добавим твоей спине парочку ссадин. Для нас обоих будет лучше, если все поверят, что я сек тебя каждый день. Не бойся, бить буду не в полную силу. Твоей жизни ничего не угрожает.

Однако стоило бичу впиться в тело, я заорал как резаный. Боль была почти невыносимой. Спина мгновенно распухла, кожа стала лопаться. Наверное, пытка показалась бы мне совсем мучительной, не знай я, что ей скоро придет конец. Бич со свистом взлетал в воздух и опускался, а я лежал ничком, истекая кровью, и вдыхал зловоние тюремной земли.

Вскоре после этого Абу пришел ко мне с новым известием:

– Арнаут пару дней назад уехал из Алжира по делам. Мне приказано освободить тебя и сопроводить в банья Бейлик. – Друг протянул мне маленькую голубую склянку: – Вотри эту мазь в кожу. Она не даст ранам загноиться и поможет им быстрее зажить.

Абу бережно поднял меня на ослабшие ноги, но они отказывались держать мое тощее тело. С помощью друга я сделал несколько неуверенных шагов. Никогда еще кандалы на лодыжках не казались мне такими тяжелыми. Я рухнул на колени и принялся жадно глотать воздух. Пока я приходил в себя, Абу отлучился со двора и вернулся с большой бадьей воды и мылом. Когда он помог мне снять истлевшие лохмотья, я вернул ему «Ласарильо».

– Я слышал, как ты смеялся, читая книгу, – сказал он. – Уж я-то знаю: если ты способен смеяться, то выживешь.

Абу опрокинул на меня бадью, и я принялся намыливаться. Раны горели огнем, заставляя меня стонать и кривиться от боли. Я попробовал вымыть и голову, но волосы превратились в колтун и не пропускали воду. Когда я наконец привел себя в порядок, друг принес мне два куска полотна, которые полагались всем выходящим на свободу узникам.

В острог я шел, опираясь на руку Абу. Окружающий мир казался нереальным. В тот момент я понял, что, должно быть, чувствовал воскресший из мертвых Лазарь. Прежде чем я переступил порог банья, Абу сказал:

– Береги себя, Мигель. Я благодарю Аллаха за эту встречу, хоть она и случилась в печальное время. Помни: в Алжире нам нельзя быть друзьями. Если мы когда-нибудь встретимся в крепости, не заговаривай со мной. Если хозяин узнает о нашей дружбе, мне несдобровать. Кто знает, – добавил он после паузы, – возможно, когда-нибудь мы снова встретимся там, где мавры с христианами могут спокойно жить друг подле друга.

И Абу зашагал прочь, не дав мне времени для ответа.

Прошла не одна неделя, прежде чем я окреп настолько, что смог выходить из острога. Как же я скучал по Санчо! Кто бы мог подумать, что я так привяжусь к этому коротышке. Я пережил то время исключительно благодаря великодушию своих соотечественников, для которых стал живым символом сопротивления. Другие заключенные при первой возможности делились со мной едой. Один мужчина принес стопку бумаги и чернильницу.

– Напишите об этом месте, – попросил он. – Не хочу, чтобы страдания наших мучеников пропали втуне.

Именно в ту пору, когда будущее по-прежнему казалось мне беспросветным, в мою жизнь вошел ангел в человеческом обличье. Я хочу предварить эту историю строками древнего кордовского поэта ибн Хазма:

Когда бы сердцем я твоим владел,

Весь мир земной не взял бы я в удел:

Он мне предстал бы жалкой горстью праха

С той высоты, откуда я глядел .

Ее звали Зораида. Позднее она появилась под именем лелы Заары в пьесах, которые я написал о своем алжирском рабстве, и стала прототипом Зораиды в «Дон Кихоте». Пожалуй, нет буквы изящнее и многозначнее, чем последняя буква испанского алфавита – Z [11]. В ней содержится и 7, и L, а перевернутая набок она превращается в N. И вот уже буква становится не просто росчерком на бумаге, но воротами, приглашением в тайну. Первая буква имени Зораиды вполне отражала многогранность ее натуры: она была мусульманкой по крови, христианкой по вере, прекраснейшей женщиной, какую видели мои глаза, а еще, без сомнения, самой благородной дочерью Алжира.

Комендантом банья Бейлик был высокопоставленный мавр по имени Хаджи Мурат. Одна из стен его дома одновременно служила стеной нашего внутреннего двора – громадная, мощная, с парой овальных окошек под самой крышей. Ставни на них никогда не отворялись. Окна находились слишком высоко, чтобы у кого-то из пленников возникла мысль воспользоваться ими для побега.

После неудачной попытки бегства я приобрел репутацию храбреца и бесстрашного поэта. Теперь я лично убедился в правоте слов Санчо, сказанных им в день нашего знакомства: мавры почитают поэтов и безумцев как людей, отмеченных Богом. Никто не осуждал меня, если утром я предпочитал остаться в остроге и весь день скрипеть пером. В то время я и начал набрасывать сюжеты будущих пьес. Однажды их поставят на большой сцене, и я хотя бы из могилы расскажу миру, какие муки пришлось перенести испанцам в плену. Возможно, так я смогу побудить христианские народы объединиться и раз и навсегда уничтожить алжирских пиратов. Эта мысль служила мне единственным утешением.

Однажды утром я сидел во дворе, привалившись спиной к стене дома Хаджи Мурата, и сочинял письмо родителям. Внезапно по земле вокруг меня застучали мелкие камушки. Я огляделся, но никого не увидел. Однако стоило мне снова склониться над листом, как град возобновился. Я вскинул голову и в изумлении обнаружил, что обычно закрытое окно распахнуто, и из него высовывается тростинка с тонкой длинной бечевой. Вся конструкция напоминала игрушечные удочки, какие мастерят дворовые мальчишки. Когда нижний конец бечевы спустился к земле, я увидел на нем маленький белый узелок, перевязанный белою же лентой. Я бросил взгляд в сторону ворот. Стражники находились на своих обычных местах, но были слишком увлечены происходящим на городской площади. Я отложил перо и бумагу и подобрался к странному предмету поближе. Им оказался туго свернутый носовой платок. Я отвязал его от бечевки, и та немедленно взмыла вверх. Секунда – и тростинка исчезла в окне, словно ее и не было.

Я уселся на прежнее место и торопливо подтянул колени к груди, чтобы стражники не смогли заметить узелок у меня в руках. Внутри обнаружились десять крохотных золотых слитков. Должно быть, это сон? Или я начал сходить с ума? Я попробовал один на зуб – да, это было настоящее золото. Я поднял голову как раз вовремя, чтобы заметить женскую ручку, которая помахала мне и снова скрылась в окне. Ставни захлопнулись.

Что все это значило? Может, лучше немедленно отойти от стены и никогда к ней не приближаться? Вдруг это арнаут Мами испытывает меня? Или кто-то пытается вовлечь меня в новый заговор? Мои больные кости, испещренная шрамами спина и подавленный дух еще не оправились от месяцев заключения под землей. Кто была эта женщина? Вдруг Мами нарочно попросил ее расставить для меня ловушку? Тогда лучше списать все на обман воображения. Тем не менее я сложил руки на груди в мавританском жесте благодарности – на случай, если загадочная дама все еще за мной наблюдает.