Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Я погрузился в приятную, хотя и печальную работу. Некоторые из стихотворений Педро были записаны в тетрадях, но большинство достались мне в виде разрозненных листов. Я насчитал примерно две сотни неопубликованных стихотворений, причем почти ни одно не имело даты. Многие были подписаны псевдонимом «Дамон» – Педро использовал его для пасторальных сочинений. Среди этой поэтической сокровищницы, которая уже была частично мне знакома, я обнаружил традиционные подражания Петрарке и испанским кансьонерос [15]. В них звучало эхо той мелодики Гарсиласо, которая когда-то и привлекла меня в поэзии Педро. Но его нельзя было назвать рядовым подражателем бессмертных бардов: Педро облекал в классические схемы собственные мысли – оригинальные и исполненные неподдельного чувства. Его барочную любовную поэзию пронизывал мотив краткости того пути, который уготован каждому из нас на земле. Мне стоило немалых трудов разобрать его замысловатый почерк, однако я не мог припомнить более приятного занятия. Разбирая стихи Педро, я словно продолжал беседу с ушедшим навеки старым другом. Без сомнения, это была самая отрадная работа моей жизни. Неужели удача снова обратила ко мне свой лик?

Казалось, донье Хуане доставляет особое удовольствие председательствовать на званых ужинах, где эскивиасское красное вино текло рекой. Стряпня ее кухарки не уставала поражать меня: кролики и куропатки, запеченные с белой фасолью; каркамуса из телятины с репчатым луком, сельдереем и свежайшими бобами; местные хлебцы с острыми колбасками и обилием чеснока; огромные ломти хамона; красные перцы и грозди самого спелого и сладкого винограда… Даже простая чечевичная похлебка становилась в руках доньи Петры сытной, ароматной и аппетитной, словно изысканный деликатес. Поскольку страсть ее хозяйки к доброй еде была воистину неутолима, в кухне всегда трещал огонь, на нем булькали горшки, а соблазнительные запахи просачивались под дверь каждой комнаты с утра до позднего вечера.

Сплетни доставляли вдове не меньше удовольствия, чем вкусная еда. На первом званом ужине, который она устроила в мою честь, я познакомился со старым деревенским священником Хуаном де Паласиосом. Борода и волосы его были совершенно седы, лицо иссушено беспощадным солнцем Ла-Манчи, но маленькие глазки горели живым любопытством.

– Донья Хуана не устает восхвалять ваши стихи. Еще она сказала, что ваши пьесы ставились в Корраль-дель-Принсипе, а в скором времени выйдет и роман. Я обожаю рыцарские романы, дон Мигель. У меня есть четыре тома «Амадиса Гальского». Хоть я и простой священник, далекий от литературы, я уверен, что это лучшие книги в данном роде. Правда, новомодные подражания «Амадису» я даже не читаю. – Он замолчал, ожидая моего ответа.

– Отзывы доньи Хуаны о моем таланте чересчур великодушны. Что же до продолжений «Амадиса», я всецело с вами согласен и нахожу эти подделки ужасающими.

Отец Паласиос расплылся в улыбке.

– Еще мне посчастливилось обладать многостраничным изданием «Тиранта Белого», эту книгу я почитаю одной из лучших в своей библиотеке. Должен признаться, я питаю слабость и к «Влюбленной Диане» Хорхе Монтемайора – хотя, опять же, это не относится к его подражателям. Это жемчужины моей книжной сокровищницы. Что же до поэзии, дон Мигель, то я, к стыду своему, не имею ее вовсе, ибо моя душа находит в Песни песней все, чего жаждет. Боюсь задеть ваши чувства, мой дорогой друг… – продолжил он после паузы. – Я знаю, что для своего нового романа вы избрали пасторальный жанр, но я не являюсь его поклонником. На мой вкус, такую чепуху могут писать только люди, которые не выдернули из земли ни одной луковицы и не подоили даже козы.

Я поспешил заверить отца Хуана, что большая часть современных пасторальных романов неприятна мне самом у.

– Вижу, мы станем друзьями, – сказал он. – У нас много общего. Заглядывайте ко мне в ризницу в любое время. Полагаю, что вы, как добрый христианин, ходите к мессе и регулярно исповедуетесь, ведь никому не известно, когда Господь призовет нас в Свое воинство. Можете брать у меня любые книги, какие вам захочется прочитать или перечитать. Для меня будет огромным удовольствием дать их вам. А потом побеседуем за стаканчиком эскивиасского вина: по моему глубокому убеждению, в изречении In vino veritas [16]заключается немалая доля правды. Вы представить себе не можете, как я изголодался по книжным беседам в отсутствие доньи Хуаны! У меня был еще один друг со столь же утонченным литературным вкусом – прославленный идальго дон Алонсо Кихано, который обожал рыцарские романы, а в последние годы жизни принял монашеский постриг. Вы не поверите, но с момента его смерти прошло добрых сорок лет. Боже, как летит время! Мой вам совет – Carpe diem .

И мы приступили к первому блюду – великолепной каркамусе, которую лакей плюхнул в наши тарелки столь щедро, что я засомневался, смогу ли воздать должное и второй перемене: из кухни уже сочился многообещающий запах жареных перепелов.

– Дон Алонсо умер еще до моего рождения, – заметила донья Хуана, хлебцем собирая с тарелки остатки подливы. – На следующей неделе вы сможете познакомиться с доньей Каталиной де Паласиос – правнучатой племянницей дона Алонсо, внучатой племянницей отца Паласиоса и матерью нашей милой и добродетельной сеньориты Каталины, первой красавицы Эскивиаса. Я пригласила бы их и сегодня – мне не терпится вас познакомить, – но они обе уехали в Толедо, собирать ренту с арендаторов своих виноградников.

– Поверьте, дон Мигель: донья Хуана ничуть не преувеличивает, говоря, что моя племянница – гордость всего селения, – добавил отец Паласиос.

Я сгорал от любопытства, но прежде, чем я успел задать хоть один вопрос о загадочной Каталине, служанка водрузила в центр стола целую гору зажаренных в меду перепелов. Позднее тем же вечером, когда мы перешли в гостиную и с удобством расположились на подушках, донья Хуана как бы невзначай заметила:

– Дорогой Мигель, чтобы выразить, какое удовольствие доставляет мне ваше пребывание в этом доме, я решила сознаться в одном из величайших грехов: я сочинила в вашу честь сонет.

С того замечательного вечера прошло много лет, но я до сих пор помню некоторые строки этого стихотворения:

Герой Лепанто! Ты в бою оставил

Окрававлéнную неверной пулей длань

И тем себя в истории прославил.

Прими же, друг, восторгов наших дань!

Ты не щадил себя в жестокой сече

Для короля и Господа Христа.

В языческих краях, затерянных далече,

Душа твоя была свободна и чиста.

Испанской Алькалы сын благородный…

Когда она перешла к третьей строфе, я был уже слишком нагружен вином, чтобы по достоинству оценить эти высокие строки, вдохновленные моим «геройством». Конец сонета потонул в громовых аплодисментах.