Лондон: время московское

Ее муж долго хитрил перед лицом ее горячей веры. В добро-то он верил, а в Бога и в бессмертие души — нет. Лара атаковала его больше по линии бессмертия души в том плане, что без этой веры жизнь превращается в бред, насмешку, наконец, в полный идиотизм всего существующего. “Атеизм и материализм — это капитуляция перед смертью”, — не раз говорила она ему.

Виктор соглашался, что это действительно так, но к вере подвигался с трудом, Лара толкала его, словно упрямого слона.

Но в отношении младенца Виктор довольно-таки быстро сдался.

— Димочке, младенцу моему, я не могу перечить, — наконец согласился он. — Мало ли, вдруг ты права… Не могу я младенцем рисковать.

…Крестить младенца решили за день до дня рождения Димочки, на который и пригласили родственников и близких друзей, чтобы отметить и крестины, и день рождения вместе.

Угаров, однако, никак не мог еще прийти в себя после всего, что с ним случилось. А ведь, чтобы прийти к брату на праздник, надо было выглядеть приличным, если не душевно, то с виду. Угаров же оказался в каком-то сумеречном состоянии. То ему казалось, что пришельцы могли или даже хотели его прирезать и он чудом избежал смерти, то, словно наяву, снились личики персонажей его интернетных анонимок… Заливал он тоску пивом. Особенно мучило его то, что случилось бы с ним после того, если бы его зарезали, убили… В этом он ничего не понимал, хотя вдруг на ум пришло воспоминание об одном человеке, который утверждал, что в трупе завсегда остается так называемая душа праха, и отсюда всякие огоньки по ночам и другие явления на могилках. Но Угарова спасало пиво.

Потом он все-таки забрел в один странный магазинчик, чтобы купить подарок Акимовым, точнее, младенцу. Выбрал почему-то слона, довольно увесистую статуэтку.

…Годовалый младенец лежал в покое в гостиной, где собирались гости на него посмотреть, пока его не унесут в спальню, чтобы он не смущал застолья.

Угаров пришел одним из последних, и Лара вздрогнула, когда он вошел. Она тайком недолюбливала такого родственника.

Вокруг младенца уже заканчивали славословить его приглашенные. Фактически многие уже потихоньку рассаживались за стол. Батюшки не было, заболел.

Сначала Угаров довольно смиренно вручил Ларе подарок — слона. Лара снова вздрогнула.

— Почему слон? Зачем младенцу слон? — растерялась она.

— Ларочка, не возражай, — вмешался Виктор. — Это нелепо, но Вадим свое дело знает.

Но когда Угаров подошел к младенцу, тот заревел, залился слезами. Угаров тут же отскочил, и младенец тут же успокоился.

Вначале на это не обратили внимания, но когда Угаров второй раз, а потом и третий подходил к дитяти, тот неизменно ревел.

Лара встрепенулась.

— Вадим, что это такое? Объясните! Вы подходите к невинному младенцу, и он тут же плачет. В чем дело? Что от вас исходит? Ребенок-то Божий, он чувствует…

— Что он может чувствовать? — разозлился Угаров. — Да вы на него посмотрите внимательно! Он явно недоразвитый!

Тут уж побагровел обычно добродушный отец.

— Что? Что ты сказал? Наш младенец недоразвитый?!

— А что тут особенного?! Бывает! Рождается недоразвитый ребенок, с мозгами набекрень…

— Ты что, с ума сошел?! — Виктор почувствовал, что сам сходит с ума от ярости. — Да сам дядя Саня, он сейчас подъедет, сказал, что у Димочки многозначительное лицо!

— Ну и что?! Дядя Саня, как известно, пьет много, вот ему и померещилось многозначительное лицо!

— Витя, он твой брат, но за такое мнение о ребенке пусть убирается из нашего дома вон! — закричала Лара. — Я не могу терпеть его ни одной минуты!

И она швырнула пресловутого слона на пол.

Гости, уже предвкушавшие добрую выпивку, зашумели и стали вставать со своих стульев.

Виктор ценил родственные связи, и его доморощенное терпение рухнуло. Он схватил брата за шиворот и стал выводить. Угаров страшно брыкался и, отбиваясь, покрикивал, что у младенца на лбу написано, что он недоразвит.

Угарова с помощью гостей вывели, не причиняя ему, впрочем, ущерба. Пищащее дитя успокоили улыбками.

А потом всеобщее веселье, радость по поводу крещения и рождения человека да и стопки водочки сделали свое благородное дело. Добролюбию не было конца.

Когда все закончилось, Лара, раскрасневшись от радости и благоденствия, все-таки заметила мужу:

— Извини, но Вадика я всегда подозревала в чем-то… даже не могу выразить, в чем…

Виктор задумчиво крякнул.

А Угаров, придя домой, впал в моральный кризис, причем, как он почувствовал, надолго, может быть, навсегда…

Навеяно рассказом Ч. Диккенса “Крестины в Блумсбери”.

Я родился в самом начале восьмидесятых, в Свердловске, в бараке на улице Гурзуфской — под окном нашей комнаты висел, как полковой барабан, громадный оцинкованный таз. Выбором времени и места судьба сообщила, что в жизни моей не случится не только особенного успеха, но и простого человеческого счастья, которое обычно считают его заменой.

Сейчас, когда те годы, мои детские времена, уже затянуло романтическим туманом, я нахожу в том мирке моменты совершенной радости, которые приходят и к самому одинокому, несчастному ребенку.

Один из них — качели. Они стояли во дворе дома номер семь, по соседству с нашим бараком — относительная новостройка заняла недавний пустырь и выглядела на фоне скромных пятиэтажек будто атомный ледокол “Ленин” среди плотов. У этого дома был породистый, бордово-серый окрас, квартиры хитрой планировки и, предмет главной зависти окружающих, лоджии. И все же каждый житель нашего района, где до прихода человека строящего дремали вековые болота, гордился этим домом — его даже удостоили особого имени. Семёра. В те времена было модным упрощать и огрублять даже самые ласковые и красивые названия: наш район звался Посадом в честь улицы Посадской, ближайший кинотеатр “Буревестник” местные переименовали в “Бурелом”. Семёра существует по сей день — как постаревшая красавица, прикрывает морщинистые стены и тусклые окна нарядами-деревьями. Вот только качелей, любимой моей “березки”, больше нет.

Эти качели были выкрашены белым цветом, а поверху тонкой кисточкой мастер изобразил трещины в берёсте, черные штрихи, похожие на арифметические знаки равенства. Равенством во дворе при том не пахло — все знали, что качели поставлены здесь не для барачных детей. И мне даже в голову не пришло бы качаться здесь днем или вечером.

Я приходил к “березке” ранним утром, задолго до первого урока. В нашей комнате, где спали четверо, только один меня терпел. Я знал, что после моего ухода здесь появляется воздух — ведь тетка Ира постоянно говорила про меня: