Дорис Лессинг - Бабушки (сборник)

«Но я хочу остаться тут», — не сдавалась Виктория, она настойчиво протестовала, потом умоляла, плакала, отказывалась переезжать, пока Филлис Чедвик, которая знала чиновников, ведающих этим вопросом (она же тоже была социальным работником) не привела одного из них, чтобы он повесил замок на дверь квартиры, пока ей не найдется достаточно взрослый хозяин.

Виктория замолчала. Она утратила дар речи от несправедливости. Она несколько лет ухаживала за тетей, никогда не забывала платить за что положено, вовремя давала лекарства, следила за чистотой. Тогда никто не считал, что она слишком мала. А теперь ее вот так просто вывели из квартиры, Филлис Чедвик, с одной стороны, мужчина с ключами — с другой, они взяли ее за руки, Виктория закричала: «Нет, нет, нет», а потом снова смолкла, плотно сжав губы. Оказавшись на тротуаре возле дома — чтобы увидеть тетушкины окна, надо было отсчитать десять этажей — они ее отпустили, и Филлис сказала: «Ну, Виктория, девочка, хватит». Но Виктория ни слова не вымолвила в ответ.

Ее трясло от ярости и шока, казалось, что она вот-вот взорвется. Глаза у нее стали дикие, безумные. «Виктория, но не думала же ты, что тебе, четырнадцатилетнему ребенку, позволят жить одной?»

Но именно об этом она и думала — и тогда, и сейчас.

Наконец она пошла к Филлис Чедвик, ей показали на очередную выдвижную кровать в комнате Бесси — та вела себя вежливо, но тоже была в бешенстве. Ей только что выделили свою комнату, хоть и маленькую, но собственную, а теперь придется ее делить! В их квартире было три комнаты, если не считать кухни и гостиной, и все крошечные. Два младших ребенка, шумные мальчишки, спали в одной комнате с Филлис Чедвик. Другую занимал дед Филлис, он был очень стар и умирал от чего-то. Виктория и знать этого не желала. Ей болезней и смертей уже хватило. Раньше оба мальчишки жили в маленькой комнате с Бесси, но ей предстояло сдавать экзамены, требовалась тишина. Филлис же, казалось, тишины не заслужила и вынуждена была мириться с мальчишками: именно благодаря мыслям об этом Виктория испытала благодарность за то, что ей было предложено. Она рассказала о случившемся в школе, ей предложили отучиться еще один год, чтобы наверстать упущенное. Об университете и стипендии речь уже не шла — девочка слишком сильно отстала. Она могла пойти в платный колледж и выучиться на бухгалтера. С цифрами Виктория хорошо ладила.

Оказавшись в классе с детьми младше ее, девочка чувствовала себя обособленно. Да и опыт соприкосновения с болезнью, груз ответственности делал ее одинокой. Одноклассники казались ей детьми, вся школа как будто уменьшилась, как бывает с людьми и местами. Площадка, которая в ту ночь казалась ей огромной и опасной, где в тени прятались грабители с ножами, теперь стала жалкой и крошечной, видно было, что на перемене детям не хватает места для игр. Виктория уже знала, насколько плохая эта школа. И площадка очень хорошо это иллюстрировала. Серый цемент, старые сырые кирпичные стены, детей выпускали во двор, словно заключенных в тюрьме, поразмяться. А им и такого достаточно, думала Виктория с горечью, а потом — в школе, где учатся Томас с Эдвардом, площадка наверняка не похожа на тюремный двор. Да, летом их раз в неделю водили плавать, но на этом все. Сойдет для людей пятого класса. Самого низкого класса. Таких, как они. Такие выражения она вычитала в памфлетах и рабочей инструкции соцработника, которые нашла у Филлис Чедвик.

Виктория понимала, что должна благодарить ее: Филлис Чедвик была хорошей женщиной. Если бы не Филлис, ее бы забрали в приют.

— Тебе следует считать нас своей семьей, — сказала Филлис. — Зови меня тетей Фил.

Теперь Виктория возвращалась домой из школы длинной дорогой, которая шла мимо дома Стэйвни, и однажды увидела высокого блондина, завернувшего в ворота. Виктория подумала: Эдвард , и с тоской вспомнила проявленную им уже так давно доброту, но вдруг поняла, что это Томас. Он стал очень похож на брата. Заметив Викторию, юноша нахмурился и зашел в дом. Виктория уже совсем не походила на ту худенькую негритяночку с торчащими в стороны косичками. Она тоже стала высокой и стройной, Филлис Чедвик велела ей сходить к своей подруге-парикмахеру, и теперь вокруг ее миловидного лица с острым подбородком и полными губами красовалось аккуратное пушистое «афро». Бесси считала ее губы очень красивыми и говорила: «Ух, их надо подчеркнуть». Но самой Виктории больше всего нравились ее большие глаза.

Томаса перевели из их школы еще три года назад. Теперь он учился там, где и остальные дети уровня семьи Стэйвни: она уже довольно хорошо во всем этом разбиралась.

Виктория всерьез взялась за подготовку к экзаменам, иногда ходила украдкой посмотреть на дом Стэйвни, но Томаса больше не видела.

Экзамены она сдала довольно хорошо, но далеко не с таким успехом, которого от нее ждали до того, как заболела тетя. Виктория сразу же нашла работу. Мистер Пэт, которому она всегда нравилась, сказал, что его брату, владельцу небольшого магазинчика платья, нужен ассистент — вести бухгалтерию. Она сможет достаточно зарабатывать и отдавать немного денег Филлис Чедвик за содержание, но все же Виктория была еще очень далека от собственного жилья — своей извечной мечты. Она жила не одна. Сама Филлис все еще делила комнату с двумя шумными мальчишками, которых иногда разводили, чтобы все могли хоть недолго побыть в покое: один спал под боком у Филлис, второй — в гостиной, но в обычное время из-за них в маленькой квартирке постоянно стоял шум, как на ярмарочной площади. Бесси готовилась стать медсестрой, и ей нужно было где-то заниматься — она садилась за кухонный стол, там было хорошее освещение, но мальчишки все равно постоянно отвлекали. Бесси и Виктория дружили, но Бесси понимала, что если бы не Виктория, то у нее была бы собственная комната. Целую комнату занимал старик, дед Филлис, у него там стоял маленький телевизор, радио, лежала горы журналов. После инсульта его частично парализовало, и, точно так же, как и в случае с тетей Виктории, когда она сама, Филлис и Бесси были на работе, к ним приходили медсестры и домработницы. Дед сидел в огромном кресле, тело иссохло до мослов да впадин, а голова казалась огромной, как у льва. Возле него на полу всегда был мочесборник с темной вонючей жидкостью. В углу стоял горшок для лежачих больных. Дедовы старые тонкие шишковатые ноги лежали на табуретке, темная кожа была испещрена трещинами, которые, казалось, были забиты серым пеплом. Филлис смазывала ему ноги маслом, но это не помогало. В глубине души все считали, что лучше будет, если он умрет, если кончится его несчастная, лишенная удовольствий жизнь и освободится комната, целая комната, куда можно будет переселить мальчишек, закрыть за ними дверь, и пусть себе шумят и устраивают беспорядок.