Фиона Макинтош - Хранитель лаванды

Фон Шлейгель уселся и указал на второй стул.

Люк сел и встретил холодный взгляд гестаповца.

— За кем бы вы ни охотились, это не я.

— Люблю людей, которые сразу переходят к делу. Впрочем, я и не утверждал, что это вы. — Фон Шлейгель аккуратно, палец за пальцем, стянул кожаные перчатки и положил на стол рядом с папкой из манильской бумаги. — Французский или немецкий?

Люк пожал плечами.

— Как угодно. Уверен, по-немецки вам будет легче.

— Поведайте мне еще раз про свою жизнь.

Люк не вздохнул, не закатил глаза, никак не продемонстрировал, что ему до смерти надоело повторять одно и то же. Намеренно чуть коверкая язык, он рассказал фон Шлейгелю все то, что уже рассказывал на вокзале, и еще целую массу всякого прочего, весьма близкого к правде.

— Вы отлично говорите по-немецки, учитывая, что росли в южной Франции.

Люк был рад, что его мелкие ошибки не остались незамеченными.

— Я твердо решил выучить язык моей родины. Я еще надеюсь вернуться в Германию.

— Так вы выращиваете лаванду в Со?

— Дикую лаванду. Первокласснейшую Lavendula angustifolia . Эфирное масло, которое я произвожу, дает основу для большинства духов, которые немецкие офицеры подарят женам и любовницам на Рождество, — отозвался Люк, стараясь говорить как можно беспечнее. — Но, само собой, часть полей я должен выделить исключительно для антисептических средств. Они нынче крайне необходимы.

— А лавандовые поля под Аптом?

— Где-где? — переспросил Люк, выгадывая время. Он знал, что сейчас последует.

— В Сеньоне, например. — Фон Шлейгель неправильно произнес название.

— А что в Сеньоне? Тамошние поля дают только грубое масло, — соврал Люк. — Мыло, антисептики.

— А вы для антисептиков не так уж много лаванды и выращиваете?

— Нет, сэр, выращиваю. На фронте каждый день гибнут люди. И если мои поля помогают спасать жизни, значит, я и буду этим заниматься. Все дело в том, что я не на фронте? Потому что…

— Нет. Позвольте мне объяснить вам, в чем, собственно, дело.

Фон Шлейгель улыбнулся. На взгляд Люка, такая же улыбка была у Лондри, когда тот бил его бабушку и приказал швырнуть остальных в фургон. Дьявольская улыбка.

— Мне поручили расследовать вспышку партизанской активности в округе Воклюз и его окрестностях. Это не просто преступники — среди них есть убийцы. Район служит оплотом трусливых партизан, которые, как ни жаль признавать, пользуются симпатиями кое-кого из местных смутьянов. И все же мы достигли определенных успехов. — Он откинулся на спинку стула. Скрипнули сапоги. — Сегодня в Горде казнили особенно гнусную пару головорезов. Будет хороший урок остальным. Оставим их качаться в петле до конца зимы.

Люк старался сохранять на лице слегка возмущенное выражение.

— Так какое отношение все это имеет ко мне?

В дверь постучали. Помощник секретаря вошел в комнату, что-то тихонько прошептал на ухо начальнику и бесшумно удалился.

Фон Шлейгель задумчиво кивнул.

— Я навел о вас кое-какие справки, Равенсбург.

Люк изобразил негодование.

— И?

— Похоже, вы действительно немец. Я так понимаю, ваш отец умер в конце прошлой войны.

— В тот самый день, когда подписали перемирие.

— Говорят, что некто, по описанию похожий на вас, водил дружбу с двумя казненными партизанами.

— Это преступление?

Глаза фона Шлейгеля оставались все такими же ледяными.

— Мы считаем, он тоже партизан.

— И вы полагаете, я и есть этот человек? — недоверчиво уточнил Люк.

Фон Шлейгель пожал плечами.

— Словесный портрет очень похож. Кроме того, я не совсем уверен, как немец по крови, выросший во Франции, отнесется к оккупации приемной родины, когда его друзей отсылают на работы и вся его жизнь рушится. Остается только гадать, кем он будет ощущать себя — французом или немцем.

— Тем не менее мы с вами сидим тут и разговариваем по-немецки. Более того, моя невеста, тоже немка, ждет в соседней комнате, а моя лаванда цветет на благо немецких солдат. Не понимаю, какие еще вам нужны доказательства! И не будем игнорировать тот факт, что ни один подпольщик немца рядом с собой не потерпит.

Гестаповец поднял вверх палец.

— Хороший довод. Вот какая головоломка передо мной стоит, Равенсбург. Немец вы или все-таки француз? Работаете против Германии или на нее? Правду говорите или вы просто умелый лжец?

— Я фермер из Со. Возделываю лаванду, причем несколько лет назад о войне и знать ничего не знал, кроме того, что она унесла жизни моих родителей. Я больше по части масла… Думаю как француз, но в сердце — немец. Вы спрашиваете про политические убеждения, герр фон Шлейгель? У меня их попросту нет. Во мне уживаются два народа. Прямо сейчас я сильнее ощущаю себя немцем, чем раньше — но я не хочу, чтобы умирали люди, будь то немцы или французы. У меня есть свои устремления — хочу расширить семейное дело, есть девушка, на которой я намерен жениться… — Он развел руками. — С какой стати мне ставить это все под угрозу?

Фон Шлейгель кивнул.

— Вы были сегодня в Горде?

Люк не осмелился солгать.

— Да.

— Казнь видели?

Тут уже приходилось рискнуть.

— Нет. Мы уже ушли в аббатство. Мне хотелось показать Лизетте прекрасную долину, в которой летом растет лаванда. На обратной дороге, в кафе, мы и услышали о расстреле. — Люк был уверен, что отец Август подтвердит его историю. — Не понимаю, к чему вы клоните.

Глаза фона Шлейгеля вспыхнули злобой.

— Я обвиняю вас в том, что вы — тот самый партизан, который сегодня перерезал горло Лондри в отместку за смерть двух подпольщиков.

Люк воззрился на него с гневом и недоверием, а потом вскочил, с шумом отодвинув стул.

— Со всем почтением, герр фон Шлейгель, ваше обвинение ни в какие ворота не лезет!

— Сядьте, пожалуйста, — с раздражающим спокойствием произнес гестаповец. — Не заставляйте меня настаивать.

Люк провел рукой по волосам и сел.

— В Сеньоне был один человек, описание которого полностью вам соответствует. По фамилии Боне. Вам это что-нибудь говорит?

— Я был в Сеньоне всего один раз, проездом. Боне? — Люк пожал плечами. — Никогда не слышал.

— У нас крайне мало информации. Мы полагаем, он фермер. Возможно, выращивал фрукты.

Люк вздохнул.

— Вот и вся связь? И он, и я — фермеры из Прованса?

— Нам говорили, что он высок и волосы у него не темные. — Фон Шлейгель тихонько рассмеялся, глядя на шевелюру Люка, мерцавшую золотом при свете одиночной лампочки.

— Ума не приложу, чего вы от меня ждете. В Любероне десятки фермеров. Он говорит по-немецки?

— Не знаю… А говорит?

— Герр фон Шлейгель, ну сами подумайте, как я могу быть этим Боне? Меня зовут Лукас Равенсбург. На свете масса мужчин одного со мной телосложения. Вы сказали, что проверили меня. Почему же вас это не убеждает?