Александр Терехов - Немцы

— Я прямо тебя боюсь! Ты такой серьезный! Будешь еще чай? Поедешь куда летом или Улрике не отпустит?

— Хериберт, а кем бы ты хотел стать? Вот кроме этого… Если бы всё, что хочешь? — Они словно знакомились.

— Я бы, — словно именно этого ждал, — открыл бы дайв-клуб в Доминикане. Погружался бы с туристами, рыбачил… Ресторанчик еще небольшой. Магазин…

«И часовню Матроны Московской», как ждал Эбергард, не добавил.

— А почему ты этого не сделаешь? У тебя есть деньги, хватит детям, внукам, всем. Почему ты здесь? Если ты действительно хочешь? Почему же ты не живешь по-другому?!

Хериберт взглянул: серьезно? еще есть время заржать и ударить ладошкой о ладошку? — показал бровями «далеко же у тебя это зашло», удалялся куда-то с огромной скоростью, меняясь лицом, мертвея, сказал: в приемной люди с Восточно-Западного округа, приехали поздравить с прошедшим Днем защитников Отечества; не пропадай.

Вслепую стер непринятые входящие — много злых непринятых входящих, позвонил сам: Фриц, у меня готовы те документы; и у меня готово! — с удовольствием откликнулся Фриц, а давай завтра в девять тридцать, сегодня какой-то такой неудобный беспорядок, в смысле распорядок.

Куда? Ждут его у префектуры? Звонили, конечно, и на городской, и Жанна сказала им, тем: уволен, сюда больше не звоните; что они могут думать другого, одно: знал заранее, состриг сумму и побежал; прав Хериберт: надо разговаривать; такая вот его слабость — некоторых людей для него не существует, ограниченные возможности общения, не умеет ничего с такими, как Роман, как монстр. Или Пилюс. Только — убить. И он — один, выпал, одному их не убедить.

Жанну он попросил (не раздеваясь, расстегнувшись, так, забежал):

— Забудьте про них. Больше не позвонят. Вы же сказали: я больше не работаю.

Жанна фыркала, преувеличивая раздражение, уравнялись они:

— Так разговаривают… Очень грубо. Мне это надо? Сказали: добегается. — Ей даже нравилось посмотреть, что с ним будет, когда скажет так. — Может, сейчас еще позвонят.

Не смог подходящее лицо вылепить; «Эрна»! «Эрна!», «Эрна!» — сияло в обеззвученном телефоне.

— Привет, пап, дашь мне доверенность на выезд на весенние каникулы в Италию, едем с классом, мне бы очень хотелось, — в один выдох. И замолчала.

В дверь застучал кто-то грубый, Эбергард приготовил уверенные, давящие на гостей глаза, и Эрне отвечал, уже не видя ее, видя только грядущее что-то:

— После суда. Посмотрим.

— До суда еще неделя. Мне завтра надо в школе сказать: еду или нет.

Заколотили в дверь еще, с издевкой выстукивая музыку.

— Ничего страшного. Подождем, — возможно, Эбергард даже первый, сам, скорее, чем Эрна, нажал «отключить»; стучались еще, с упорством, словно нужна была дверь, не он: вот — открылась (у Эбергарда укрепились глаза), не в одно движение, рывками, взмахами туда-сюда для обновления воздуха — художник Дима Кириллович, похоронно и пожило одетый.

— Ты чего не отзываешься? — Проверочно прошелся по кабинету: никто здесь не… и тронул стул. — Можно присесть-то? Извини, что не позвонил, срочное… У тебя здесь не… — Дима начертил пальцем над головой нимб, словно отмечая основные этапы летучего движения наплодившегося насекомого, «не пишут»? Говорить всё можно?

— Всё в порядке, — холодным, непроницаемым, таким быть в разговоре с Романом, намечал Эбергард; что произойдет, что может произойти, его жизни не коснется, не коснется его самого, того, что он есть на самом деле. — Долг принес?

Дима Кириллович услышал именно то, что пытался опередить, сморгнул, пропуская волну:

— Меня вызывали в прокуратуру. Расспрашивали про тебя, Эбергард, — Дима Кириллович так переживал за Эбергарда, что страх за близкого человека клокотал в бороде. — Они знают всё! Про тебя.

— Да? А что можно про меня знать? — Эбергард прощался с кабинетом: ну всё, годы… Отпечаток его жизни останется на стенах… Сколько раз они здесь с Улрике…

— А многое… Всё! — Дима Кириллович выждал, вот его сладкая минута, хлестнул: — На какие деньги купил ты квартиру! — И, добавив размаху руке: — Откуда деньги на ремонт — роскошный! Кто тебе откатывал из подрядчиков? И сколько? Кто оплатил поездку во Францию? Тебе. И одной сотруднице управления здравоохранения. Всё знают! У них там… — Дима Кириллович словно заглянул в царскую сокровищницу, — целая папка, том! И так меня крутили, и так, а я… — художника затрясло мелким смехом, спрятались глаза, только желтые зубы, влажные десны, — дурачком прикинулся: а че? А я че? Живет вроде скромно, добро людям делает. Еле выпутался, — Дима Кириллович умолк, всё как бы, за этим, собственно, и пришел, сейчас Эбергард должен гореть и взрываться, придумывать, как благодарить, мало? да, вот еще. — На следующей неделе опять идти. Позвонят, сказали.

— А у тебя-то как дела?

Художник подскочил — так вот же моя станция!

— Слушай-ка, Эбергард, возьми меня на работу! Добавь пару сотен, — Дима Кириллович потерпел-постонал подвешенно за ребро, — или оставь, как было, — в его молчании покашляли остывающе «инфляция», «цены», «на один бензин сколько…»

— А в какую вызывали прокуратуру?

— В межрайонную! На Северо-Онежской!

— Это ты старым справочником вдохновлялся. Они переехали в Песчаное.

— Переехали, — слабея, повторил художник, — но кабинет у них остался на Северо-Онежской. Для встреч.

— Как фамилия следователя? — Эбергард сделал рукой «ищу телефонный справочник».

— На «сэ». Столяров. Кажется. Но он не из нашей прокуратуры. Прикомандирован. Из генеральной.

— Кабинет на каком этаже? Номер кабинета?

— Тре-етий, помню, этаж… Кабинета не помню. Восемнадцатый, что ли, — Дима Кириллович молитвенно поперебирал губами. — Что-то с восьмеркой.

— Там два этажа.

— Тогда на втором. Но точно — не на первом! Берешь на работу?

— Меня уволили.

— Ну, ты ведь не на улицу уходишь, — наступательно сказал Дима Кириллович, — и с непустыми карманами. У тебя же есть запасные аэродромы. Художники тебе будут нужны. Или друзьям твоим. У меня — имя. Три персональные выставки. — Чуть смягчился. — Может, не прямо сегодня. Но — в ближайшее время.

— Нет, Дима, не могу. Всё, пойду, — Эбергард поднялся, вскочил и Дима Кириллович, но одернул себя: не так! — сел и скрестил ноги:

— Погоди, погоди… А что же тогда мне говорить в проку-ратуре? Делиться кое-какими накопленными наблюдениями? Может быть, я и кое-какие документы наксерил?

— Всё, что хочешь, — проверился: жалко Диму? — нет, ни жалости, ни ненависти, явление погибающей природы. — Пока!

— Ну, ссуду дай, — примирительно попросил художник, — в счет отношений. Вроде выходного пособия. У меня сейчас — ей-богу! — беда. Всё-таки ты на мне прилично заработал. Погоди, не уходи, давай решим, — уже просто перегородил дорогу, не мог выбрать: лучше как — улыбаться? хмуриться? Одно пробовал, другое.