Питер Хёг - Тишина

— Ты был хорош, — сказал он. — Для пятилетнего. С водой в голове.

— Шестилетнего, — поправил мальчик. — Мне уже шесть. И хвалить детей — это правильно. Но наличные тоже не повредят.

Глаза у него были черные, возможно, от жизненного опыта. Не было ни одного дня за последние двадцать лет — за исключением, пожалуй, тех трех месяцев со Стине, — когда Касперу хотя бы на минуту не захотелось бы все бросить. Снять со счета все деньги. Уехать на острова Фиджи. Пристраститься к опиуму. Исполнить на музыкальной шкатулке сонату для виолончели и раствориться на берегу моря.

Вот такие глаза, как эти, заставляли его продолжать. Они всегда были рядом. Среди публики, в нем самом. Глаза Стине иногда тоже бывали такими.

Он порылся в карманах, денег не было, только авторучка. Он протянул ее над калиткой.

На приборном щитке в машине он разложил две ксерокопии. На карте было видно озеро Багсверд, озеро Люнгбю, южная часть Фуресёэн. На второй копии было более сорока адресов, только один из них относился к почтовому отделению изображенного на карте района, и он был записан не полностью: «третья линия, 2800 Люнгбю», — рядом был также номер телефона. Не было названия организации, улицы или номера дома. Он позвонил в справочную с мобильного телефона, номер не был зарегистрирован. Он проверил по своей собственной карте Крака, рядом с названиями «линии 1–3» значились координаты, но названия у них не было. Сначала он ничего не разглядел на карте, потом заметил три тончайшие полоски. Он открыл дверь машины и поднял книгу к солнечному свету. После сорокалетнего юбилея дом престарелых и лупа с каждым днем становятся все ближе и ближе. Линии 1–3 оказались тремя параллельными тропами в лесном районе между озерами Багсверд и Фуресёэн.

Он взял дрова, которые Клара-Мария по-прежнему держала в руках, и закрыл дверцу печи. Она села на диван. Он рассказал ей о Соне, о посещении острова Слотсхольм. О женщине из разведывательного управления. Она сидела неподвижно, поглощенная рассказом.

— А сестры? — спросила она.

— Я поехал прямо туда, — сказал он. — И пошел по карте.

Он оставил машину у Нюборггорд, взял Сонин бинокль и завернутый в бумагу компакт-диск и пошел вдоль берега озера. На табличках с номерами дорожек для лодочных гонок была свежая краска. Он бывал здесь и раньше, в лучшие годы, дважды. Когда-то он — вместе с королевой — открывал выставку цирковых картин в выставочном зале «Софиенхольм». В другой раз он давал сигнал к старту международной регаты.

Третья линия оказалась посыпанной гравием дорожкой к северу от «Софиенхольма» — что-то вроде пожарного проезда, вырубленного в холме, чтобы пожарным машинам было проще въезжать в гору. С обеих сторон поднимались крутые склоны — из встречной машины его бы неизбежно заметили. Он углубился в лес и нашел звериную тропу над проездом.

На карте он обратил внимание на три полуострова, на каждом из которых были какие-то постройки, но отсюда их было не видно — заслоняли деревья. Приблизившись к третьему из них, он перебрался через канаву, положил куртку на землю и пополз к краю обрыва.

Во рту пересохло от страха. Он не смог бы объяснить, в чем дело, но во всей окружающей его звуковой картине была какая-то нереальность. Он напряг слух до предела — ни один из звуков не подтверждал его беспокойство. К востоку находилась резиденция премьер-министра — на огромном открытом участке. За спиной у него было озеро Фуресёэн, за ним заповедные леса Северной Зеландии с их популяцией уток, раскормленных и окольцованных, разгуливающих по постриженным лужайкам. Перед ним было озеро, за ним — район частных одноэтажных домов. Еще дальше — компактный поселок с невысокими строениями. Все пребывало в состоянии покоя. Вокруг него, в радиусе пяти километров, жили и дышали в этот момент двадцать тысяч человек, уверенные в том, что район Багсверд и Дания — райские утолки, и если уж кто и должен умереть, так это точно не они.

Он подполз к самому краю.

Перед ним была большая вилла, построенная около века назад. Пристройки были современными, невысокими, белыми, прямоугольными. До него доносилось низкое гудение маленькой трансформаторной подстанции, где-то под землей вибрировал большой газовый котел. Над небольшим хозяйственным корпусом возвышалась дымовая труба, что свидетельствовало о наличии аварийного генератора, — похоже было, что здесь находится что-то вроде больницы.

Страх усилился. Казалось, что еще немного — и вся эта безмятежная картина начнет меняться, еще чуть-чуть — и произойдет скачок на октаву, а затем все распадется на части.

Справа в поле зрения играла группа детей. Он почувствовал, что все как-то будет связано с ними.

Волосы встали дыбом у него на голове. Он не мог определить, как звучит каждый ребенок отдельно, слышал только общую звуковую картину. Она была совершенно гармонична.

Они создали некое подобие семьи или, может, какие-то родоплеменные отношения. На доске, лежащей на двух козлах, были расставлены маленькие мисочки, сделанные из чего-то, похожего на глину. В песке была вырыта яма. Все одиннадцать детей были чем-то заняты. Вокруг не было ни одного взрослого. Игра проходила без правил и без определенного плана — это была чистая импровизация.

Он наблюдал то, что в принципе невозможно. И ни один другой человек не понял бы этого, за исключением, может быть, Стине. Да и неизвестно, удалось ли бы ей понять.

Игра — это проявление интерференции. Двое играющих детей создают сбалансированную бинарную оппозицию. Трое детей — это более неопределенное, но и более динамичное созвучие. Четверо детей поляризуются, создавая две единицы, более стабильные, чем треугольник. Пять — это опять неопределенное количество, шесть — это обычно наибольшее количество детей, способных играть в импровизированную игру, никак не структурированную преобладающим среди них лидером. Семерых детей, играющих сбалансированно и равноправно, Каспер видел только один раз — это были дети артистов, которые ездили с цирком все лето, дело было в конце сезона, дети знали, что скоро расстанутся, и сама игра продолжалась менее часа. Если задействовано более семи детей, то требуются правила, которые устанавливают и помогают соблюдать какие-то взрослые, как, например, при игре в футбол.

Перед ним не было взрослых. В группе не было доминирующего звука. Он видел одиннадцать детей. И игра при этом была абсолютно гармоничной.

Он отложил бинокль. Без него ему было не видно лиц, но он хотел воспринимать детей как можно более непосредственно. Большинству из них было от девяти до двенадцати лет. Двое из них были африканцами, трое или четверо — азиатами, двое или трое предположительно с Ближнего Востока. Он слышал отдельные английские фразы, но слышал также и язык, который вполне мог быть арабским, — дети говорили на разных языках.