Питер Хёг - Тишина

— Когда тебе двенадцать лет, — продолжал он, — или шестнадцать, или девятнадцать, и ты на собственном опыте усвоил, что наша жизнь полна иллюзий, что мир на самом деле состоит не из материи, а из звуков, — это не так уж легко. Кому об этом можно рассказать? В середине семидесятых. Прекрасно понимая, что никто другой в радиусе трех тысяч километров тебя не услышит. В результате ты чувствуешь себя одиноким. Возникает некая смесь одиночества и мании величия. Ясно, что тебя никто не поймет. Не поймут родственники. Не поймут друзья-артисты. Священники. Врачи. Ни один из мудрецов. Никто. И тем не менее ты ищешь.

Она сидела совсем тихо. Может быть, она почувствовала, что вот сейчас это будет сказано. У нее появился второй шанс, он слышал это, но она и его спалила. На мгновение возникла открытость, но тут же все пропало.

— Цирковые артисты — люди верующие, — продолжал он. — Глубоко религиозные — как цыгане или моряки. Может быть, потому что они все время рискуют жизнью. Может, потому что они всегда в пути. А может быть, потому что их работа связана с иллюзиями. Каждый вечер ты разворачиваешь действительность, сопровождая ее музыкой, выставляешь ее на манеже, а потом снова сворачиваешь и уносишь прочь. Когда ты сделал это пять тысяч раз, начинаешь подозревать, что весь этот мир — какой-то мираж. Что независимо от того, насколько ты любишь другого человека, женщину, ребенка, все равно этого человека рано или поздно вынесут с манежа и он сгниет. А если уж быть абсолютно честным, то и сейчас можно заметить, что все мы — уже сейчас — немного воняем. Так что находишь себе какого-нибудь бога. В сердце любого артиста живет тоска, пустота, напоминающая Всевышнюю. А датская церковь не особенно годится, единственно, кто всерьез воспринимает религиозный опыт, так это «Внутренняя миссия» [60] Движение в рамках Датской протестантской церкви, возникшее в 1861 г. — но они не любят цирк. Так что некоторые из цирковых артистов создают себе собственную религию, как, например, мой отец, он верующий атеист и гордится этим. Остальные пользуются одной из двух лавочек: Католической церковью на Бредгаде или же Восточной церковью. Мать брала меня с собой в церковь Александра Невского. Мы разговаривали там с какой-то женщиной. Женщина была в церковном облачении. Мать рассказала ей, что отец ушел из цирка и попросил, чтобы она тоже ушла, но она не знает, как ей поступить. Мне было не больше восьми лет, и тем не менее я точно знал, что должна была ответить та женщина, но она ответила иначе. Она произнесла только одну фразу: «Я сама очень люблю цирк». Мы просидели там, наверное, еще минут десять — в полной тишине. Потом мы ушли. Когда мне было девятнадцать и мне было плохо, я написал ей.

Он замолчал, это молчание было последним шансом для Стине. В сказках и в этой так называемой действительности всегда даются три попытки. Мгновение пришло — и вот оно уже упущено.

Он достал сложенное письмо и положил его на скамейку.

— Ее звали мать Рабия, — сказал он, — я навел справки и узнал, что она является дьяконессой и настоятельницей монастыря. Я ей написал. В том письме я впервые рассказал другому человеку то, что я рассказал тебе сегодня. Прочитай это вслух.

Она не двинулась с места. Он встал.

— Я забыл свои очки, — сказал он, — но по-прежнему помню все наизусть. Письмо начинается так: «Каждому человеку Всевышняя определила свою тональность, и я — клоун Каспер Кроне — нахожусь в той сложной ситуации, что я ее слышу». Я написал это письмо тринадцать лет назад, у меня не сохранилось копии. Сегодня утром я снова увидел его. В твоей квартире. Я так и думал, что найду его там. Поэтому и поехал туда.

— Она ответила тебе, — сказала Стине. — Мать Рабия ответила тебе. Почему ты никак не отреагировал на ответ?

Он двигался вокруг нее по сужающейся спирали — и вот он подошел к ней вплотную. Схватил ее за плечи.

— Это я спрашиваю, — прошептал он. — Откуда у тебя письмо?

— Отпусти меня, пожалуйста.

Голос ее был хриплым, мирным, просительным. Он надавил всем телом, она вынуждена была встать на колени.

— Ты все узнаешь, — проговорила она. — Но не сейчас.

— Нет, сейчас, — сказал он.

— В прошлом мне пришлось кое с чем столкнуться, — ответила она. — Это связано с мужчинами и насилием. Ничего хорошего. Мне очень страшно.

Ее лицо стало серым. И очень усталым. Он сдавил ее сильнее. Что-то неизвестное ему овладело им — он уже больше не принадлежал себе.

— Расскажи о письме, — настаивал он.

Он всегда недооценивал ее физическую силу. Она ударила его ногой, стоя на коленях, вытянув ногу, — сбоку по голени. Удар был таким сильным, что сначала не чувствовалось боли — лишь онемение. Ноги у него подкосились. В детстве она лазала по деревьям и играла с мальчишками — он слышал это. Она схватила его руки во время падения — в результате он не смог выставить их перед собой. Он ударился о землю плечом, как велосипедисты и цирковые артисты, — чтобы уберечь голову. И услышал, как с треском ветки ясеня ломается его ключица.

Он приподнялся и бросился вперед из лежачего положения. Ухватился за ее лодыжку и подтянулся. Пополз за ней, пока они не оказались рядом.

— То, что ты нашла меня, — сказал он, — на берегу, это не было случайностью. Я — часть какого-то большого плана, тебе от меня что-то надо.

Он сжал ее челюсть. Его пальцы нажимали на нервные узлы за челюстными мышцами.

— Моя главная психологическая травма, — сказал он, — состоит в том, что я не могу положиться на женщин. Женщинам всегда надо еще чего-нибудь, кроме любви. Или твоего тела. Или твоей славы. Или денег.

Она высвободила голову.

— Я рада, что мне не надо этого больше скрывать, — сказала она. — Что все дело в твоем теле.

Он снова стиснул ее челюсть.

— Тут что-то еще не так, — продолжал он. — Ты зашла слишком далеко. Сыграла представление, которое тянулось целых три месяца. Расскажи мне, в чем дело.

Он сжал руки.

— Ты все уничтожил, — сказала она.

И тут она ударила его головой.

Вот на это он совсем не рассчитывал. Она попала в самую точку. Не в нос — от этого кровь течет ручьем. И не слишком высоко — туда, где толстая черепная кость. А прямо над переносицей.

Он отключился. Всего на несколько минут, но когда он снова обрел способность слышать и видеть, ее уже не было. Вокруг него были люди, но близко к нему никто не подходил. Приличные граждане, прогуливающие своих собак, злобно косились на него. Он слышал их мысли: они думали, что вот валяется очередной наркоман, насобирал псилоцибиновых грибов на зеленых лужайках и вот, пожалуйста, вырубился.

Ему еще раз придется отрегулировать представление о самом себе. Он ведь всегда представлял, что когда-нибудь обязательно проедет по парку Дюрехавен в карете с принцессой.