Александр Сегень - Эолова Арфа

— Кстати, дед Высоцкого, Вольф Шлёмович, тоже был стеклодувом, — произнес Адамантов противным голосом.

— Что значит «тоже»? А, вы и про Гонсалеса знаете! Молодцы! Этот стеклодув начистил рожу Ньегесу, скотина. Хотя у Сашули с танцовщицей ничего еще не было. Цветочки, пылкие взгляды, один раз проводил до дома, в последний самый день. Так вот, Роман Олегович, дорогой мой...

В этот миг зазвонил телефон, Адамантов извинился, взял трубку, послушал, положил трубку и, побледнев, приказал:

— Пойдемте.

Через десять минут они оказались не где-нибудь, а в Кремле, и не у кого-нибудь, а лично у Леонида Ильича Брежнева.

— Здравствуйте, Эол Федорович, — сказал Брежнев своим голосом, который в тысяче и одном анекдоте любила и умела изображать добрая половина населения СССР.

— Здравствуйте, дорогой Леонид Ильич, — пожимая руку генсека, в волнении Незримов так и выронил это слово «дорогой», как десять минут назад назвал дорогим Адамантова, которого тоже пригласили за небольшой столик, сервированный деликатесами, включающими обоих цветов икру, обоих цветов хлебушек, обоих цветов рыбку — сёмужку и осетринку, а также ветчинку, колбаску, грибочки и огурчики. Без спиртного, только чаек. Зачем тогда грибочки с огурчиками?

— Как работается? Снимаете новое кино?

— Да, Леонид Ильич. По романам Александра Беляева.

— Хороший писатель. А что, про Ленина так и не стали снимать?

— Не стал. Стыжусь, но как-то не заладилось.

— Да и хер с ним, он и без того всем уже вот где, — не моргнув глазом произнес главный ленинец Советского Союза, намазывая бутерброд с зернистой и протягивая его Эолу.

Незримов невольно стрельнул глазами в Адамантова. Что, если кагэбэшник за такие слова вытащит табельное и — простите, товарищ генеральный секретарь, но вы арестованы? Но Олегыч сидел с мавзолейно-каменным лицом, кашлянул и тоже потянулся к икре, только к лососевой. И Незримов поспешил заесть хер в адрес самого неприкасаемого имени. Слопал бело-черный бутерброд, не чувствуя вкуса.

— Я про другое, — продолжил кавалер аж шести орденов с изображением того, кого он только что послал куда подальше. — Вы «Новый мир» читали, Эол Федорович? — В отличие от Адамантова, Брежнев произносил имя-отчество режиссера вежливо полностью, а не Ёлфёч.

— «Новый мир»? — удивился Незримов, но тотчас и догадался, о чем речь. — А, ну конечно, читал! — соврал он, потому что вышедшую во втором номере «Нового мира» «Малую землю» он лишь пролистал.

— Вот и хорошо. Ну, что скажешь?

— Сильное произведение. — Правдоопасный почти не соврал. Даже если вещь слабая, в ней говорится о подвиге советских солдат, а значит, все равно это что-то сильное. Но скорее всего, Брежнев не сам писал, поговаривали, что автор — какой-то еврей-известинец, то ли Сошнин, то ли Сухнин, как-то так. Возможно, и неплохо написано.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Брежнев. — За это надо выпить. Любочка!

Тотчас появилась Любочка со столиком на колесиках, уставленным множеством самых разных бутылок. Сам хозяин Кремля налил себе «Зубровку», Незримов предпочел коньяк, Адамантов подхалимски тоже налил себе «Зубровку». Выпили, закусили.

— Ну и как бы вы отнеслись? — спросил Брежнев, вскинув бровь.

— К чему? — Незримов не спешил проявить, что догадался.

— Есть книга, есть кинорежиссер. Сценариста надо подобрать, или сгодится тот, который вам все сценарии пишет?

— То есть вы хотите, чтобы я экранизировал «Малую землю»? — сглотнул режиссер.

— Я вам предлагаю. Мне нравятся ваши фильмы. Особенно про блокадный Ленинград, — с большой теплотой в голосе продолжал генсек, наливая еще по рюмке себе и Адамантову, а Незримов сам наполнил свою коньяком. Кстати, французским, «Камю».

— И наш сценарист заодно развеется, — вставил свое слово комитетчик.

Они чокнулись и выпили по второй.

— А на роль полковника Брежнева, наверное, надо Матвеева? — спросил Незримов, все еще не веря своему то ли счастью, то ли несчастью.

— Это который Макара Нагульнова играл в «Поднятой целине», — поспешил с подсказкой Адамантов. — А недавно фильм «Судьба», лидер проката за прошлый год.

— Да, я знаю, — махнул рукой генсек. — Только мне тогда, в сорок третьем, тридцать шесть было. А Матвееву сколько?

— За пятьдесят, — прикинул Незримов.

— Староват, — впервые за все время причмокнул Брежнев. А в анекдотах и по телевизору он постоянно чмокает.

— Подгримируют, — сказал режиссер. — Да он уже играл вас в «Солдатах свободы» у Озерова. Сходство с вами несомненное.

— Это точно, — засмеялся генсек. — Помню, я работал на Байконуре и там крутили «Поднятую целину», так меня потом долго Нагульновым дразнили за сходство.

А он славный, подумал Незримов, вновь сподобившись черной икры. Налили по третьей, Брежнев произнес тост за великое искусство перевоплощений, каковым является кино, выпили. От волнения режиссер вдруг слегка поплыл. И совсем внезапно его осенила отмазка.

— Леонид Ильич... Дорогой Леонид Ильич, я так счастлив, что вы выбрали именно меня.

— Вот и славненько.

— Но...

— Что еще за «но»? — вскинул густую бровь генсек.

— Вы не поверите, но это так. Дело в том, что у моих фильмов есть одна странная особенность. Судьбы персонажей отражаются на судьбах исполнителей ролей. Причем нередко весьма трагически.

— Вот как? — Густая бровь поползла еще выше.

— Актер Баритонов играл в моем первом полнометражном фильме роль павшего бойца, и потом его нашли выбросившимся из окна в той же самой позе, в какой он показан мертвым в фильме. Артистка цирка Степнякова играла в том же фильме роль медсестры, которую застрелил финский снайпер.

— Помню этот эпизод.

— Вскоре она насмерть разбилась во время выступления.

— Ишь ты!

— Моя бывшая жена Вероника Новак играла другую медсестру, Красницкую, которую разорвало бомбой. Спустя годы Вероника погибла в авиакатастрофе, и ее тоже разорвало в клочья. Лев Карпов играл роль генерала Тучкова, погибшего на Бородинском поле, и потом попал под поезд, погиб. И таких примеров я могу перечислить множество.

— И что же? — Брежнев уже нахмурился.

— Если я буду снимать «Малую землю», там придется показывать гибель наших воинов, и в немалом количестве. Представляете, сколько актеров и участников массовки потом погибнет?

— Ёлфёч... — попытался что-то озвучить Адамантов, но генсек его перебил:

— Я не понимаю, вы что, шутите?

— Нисколько, Леонид Ильич. Дорогой Леонид Ильич...

— Ну ты и гусь! — засмеялся Брежнев. — Говорили мне, что ты тот еще гусь, а ты и вправду лапчатый.

— Когда я осмыслил этот странный закон воздействия ролей в моих фильмах на судьбы их исполнителей, я дал себе слово, что впредь ни в одном моем фильме не будет ни убитых, ни покалеченных. Как у Данелии. Как у Гайдая. И вообще, я с горестью осознал, что мировое искусство и литература питаются человеческим несчастьем. В большинстве. У людей горе, а писателям, художникам, режиссерам — пища для их творений. Я не могу больше участвовать в этом. Поймите меня. Не имею права. Слово себе дал.