Александр Сегень - Эолова Арфа

Зато они прочно вместе, и вот уже пятый год продолжается их счастливый ренессанс, не кончается медовый месяц, наступивший после повторного заключения брака. И не надо нам Италии, пусть там Тарковский обосновался, мы будем работать на испанской почве.

Бедняга Андрей уже умирал в Париже. Он и раньше, бывало, всегда покашливал — последствие перенесенного в детстве туберкулеза, — а в прошлом году кашель усилился, стала скакать температура. Он снимал в Швеции «Жертвоприношение», за «Ностальгию» мечтал получить все, включая Оскара, в Каннах ему отвалили всего лишь приз за лучшую режиссуру, премию ФИПРЕССИ и приз экуменического жюри, а не Золотую пальмовую ветвь и не Гран-при, на что он зверски досадовал. Так сильно, что этим лишь ускорил процесс. Шведские врачи огласили приговор: рак легких. Его добрым предсмертным ангелом стала Марина Влади, она оплачивала дорогостоящее лечение, поселила Андрея с Ларисой в своей парижской квартире, а ее послевысоцкий муж профессор Леон Шварценберг сделался лечащим врачом Тарковского. Надо было бы навестить беднягу негра, но куда там! — вихрь мадридской жизни подчинил себе бога всех ветров и вихрей.

Теперь они вместе ходили и на корриду, и на фламенко, точнее, Лас-Вентас Марта согласилась посетить лишь пару раз, зато в таблао Вийя Роза тащила мужа постоянно. Наталия Лобас по-прежнему блистала там среди других, не менее великолепных танцоров. А вот в Лас-Вентасе равных Пакирри не наблюдалось, о чем Саша непременно с грустью повторял всякий раз, когда они вдвоем с Эолом ходили на очередную тавромахию. Эту грусть Незримов стал все чаще подмечать в своем верном оруженосце и однажды спросил напрямик:

— Санчо, скажи на милость, какая мысль тебя гложет постоянно?

— Гложет? Да, гложет. Хорошее русское выражение. Эль пенсамьенте ме рроэ. Меня гложет мысль о том... Ты не поверишь!

— Говори, а там посмотрим.

— Что мои родители напрасно воевали против Франко. Напрасно погибли в борьбе за ту свободу, о которой мечтали.

— Что-что?! Верить ли мне ушам?

— Да, Ёлкин. Поначалу, когда я поселился на родине предков, я как ошалелый восторгался всем подряд. Мне даже не мешало бедственное материальное положение, в котором я поначалу оказался. Из него я выкрутился, как видишь, процветаю. Счастлив в семье. Казалось бы, что мне ворчать? Но я не могу не видеть, как испанцы на глазах портятся. И особенно в культуре. Какое-то болезненное распутство. Ну что мне тебе говорить, ты же видел Альмодовара и остальных ему подобных.

Это распутство и впрямь трудно было не видеть, и Незримов, сразу окунувшись в стихию современной испанской киножизни, ужаснулся тому, что они предлагают зрителю. И впереди всех, как всадник Апокалипсиса, скакал относительно молодой режиссер Педро Альмодовар, о котором Ньегес сразу сообщил Незримову, что этот Педро во всех смыслах педро. Альмодовар начал с фотоновеллы «Частые эрекции» в журнале «Эль Вибора», первый фильм — «Пепе, Люси, Бом и остальные девушки» снял о трех подружках — наркоманке, лесбиянке и мазохистке; дальше, в «Лабиринте страстей», опять джентльменский набор извращений, только теперь появились педерасы; третий фильм «Нескромное обаяние порока» — о женском монастыре, где одни лесбиянки; «За что мне это?» — опять сплошь гомосексуальные проблемы; а теперь гремел очередной шедевр, снятый уже на его собственной компании «Эль Десео», что значит «Желание», и хуже всего, что это про корриду и называется «Матадор», а они тут с Ньегесом вознамерились снимать кино про матадора!

Впрочем, посмотрев сие новое творение, Незримов и Ньегес успокоились: это кино не о корриде, а о том, что секс непременно побуждает желание убить партнера прямо во время соития, мол, это в каждом человеке и до чего же прекрасно такое желание осуществить. Дурь несусветная! А кругом все повизгивали от свинячьего восторга: ах, это мир людей свободных, решительных и ярких, ах, какие съемки эротических сцен, ах, какие фаллосы, ах, какие соития, какая смелость в изображении нетрадиционной любви, ах, какой агрессивный дизайн, о, какая поэтика эсперпенто, какая пышная деградация персонажей, о, какой пленительный разврат! И само слово «разврат» звучало по-испански с неким свободным вызовом: либертинахе.

Все почему-то сходили с ума от молодого актера Антонио Бандераса, сыгравшего в «Лабиринте страстей» гомосексуалиста, а в «Матадоре» — насильника. На одной из встреч этот смазливый юноша весело объявил, что не видел ни одного советского фильма и само существование таковых для него новость. Мало того, многие молодые испанцы и вовсе считали, что Советский Союз поддерживал диктатуру Франко. Помнится, когда к Незримову подвели этого Бандераса и тот протянул ему руку, потомок богов счел для себя оскорблением сию руку пожать, гордо заявил:

— Примеро ве и мира пеликулас советикас. — Хорошо так сказал, по-нашему, по-испански, мол, вали отсюда, паря, и для начала посмотри советские фильмы.

Альмодовар хотел познакомиться с советским режиссером, приехавшим снимать советско-испанскую картину, но Незримов велел передать ему, что не имеет никакого ответного десео. Еще чего, с этим либертино, то бишь распутником!

Хуже всего, что вокруг Альмодовара образовалась целая стая таких же режиссеришек, нагло заявляющих о наступлении новой эры, где либертинахе будет царствовать. И их поддерживала такая же агрессивная свора кинокритиков.

А вот со своим сверстником Карлосом Саурой, снявшим более двадцати фильмов, потомок богов с удовольствием познакомился. Не то чтобы ему дико нравились его фильмы, но они, во всяком случае, имели хоть и безумный испанский, но некий здравый смысл. И к тому же сейчас Саура заканчивал танцевальную трилогию в стиле фламенко, снял «Кровавую свадьбу» и «Кармен», которые Незримов еще в Москве успел посмотреть, а теперь закончил «Колдовскую любовь».

— Ну вот, в Москве Шауро, в Мадриде Саура, — пошутил Незримов при знакомстве, но переводить эту игру слов было бы слишком муторно, и фраза осталась одноязычной.

В отличие от Бандераса, Саура советские фильмы смотрел, даже два-три незримовских, очень хвалил «Голод», что приятно. Потом припомнил и «Не ждали», восторгался неожиданными трагичными поворотами. Узнав, что сеньор Эол намерен снимать и о корриде, и о фламенко, предложил провести переговоры с труппой Антонио Гадеса, снимавшейся в его фламенковской трилогии, но Незримов сразу отказался, потому что блистательная труппа Гадеса слишком высокопрофессиональная, а ему нужны артисты обычного таблао, не выше уровнем, чем в Вийя Роза.

— И я никак не хочу влезать на ту территорию, где так великолепно существует сеньор Саура, — добавил он, чем снискал еще больше симпатий, и улыбчивый Карлос тотчас поклялся свести его с Керехетой. Это было бы здорово, Элиас Керехета считался лучшим испанским продюсером, успешно выпустившим к тому времени более тридцати пеликул, включая все фильмы Сауры после шестидесятых годов. Только что в Сан-Себастьяне получила Серебряную раковину лента Монче Армендариса «27 часов», тоже под крылом Керехеты. И Мануэль Гутьеррес Арагон его подопечный, и выдающийся Виктор Эрисе.