Александр Сегень - Эолова Арфа

— Мне ни один человек не спел таких хвалебных од по поводу этой картины, как ты. Спасибо, дорогая Марина! — Незримов встал из-за стола и поцеловал хозяйке дома руку.

— А ви так хорошо сиграли ту девушкю в фильме про голёд, — сказал Леон и расквитался с Эолом, поцеловав руку Марте. Смутился и произнес: — Почему никто не ель фуа-гра? Он великольепен. Отведайте! Я правильно сказаль?

— Правильно, мой дорогой, только ударение на предыдущий слог. Он у меня только в ударениях слаб.

— Ну еще бы, — заступилась за Леона исполнительница роли Ляли Пулемет. — У французов все так четко, все на последний слог, а мы так напутали, что и сами порой не знаем. Я до сих пор не могу запомнить, танцовщица или танцовщица.

— И это при том, что в моем новом фильме она будет играть испанскую танцовщицу, — усмехнулся Незримов.

— О! — загорелись глаза у Марины. — Бог ветра! Возьми меня в свое новое кино! Хотя бы в эпизодик!

— Я и сам хотел предложить.

— Правда? О, как я счастлива! Вы с Тарковским два гения, хотя и диаметрально противоположные, а ни тот ни другой не снимали бедную Влади.

Разговор, заигравший огоньками, притушила бледная тень Ларисы. Когда-то, снимая «Зеркало», Андрей увидел в ней вермееровскую девушку с жемчужной сережкой, но теперь, в свои неполные пятьдесят, она выглядела громоздкой старухой у разбитого корыта. Села, поздоровалась и сразу о своем:

— Мне кажется, он и в забытьи страдает от боли.

И сразу всех накрыло скорбью, будто в столовую внесли гроб. Есть уже никто не мог, а Незримов только-только распробовал гусячий паштет, и впрямь оказавшийся изысканным и нежнейшим. Стало стыдно за обильное слюноотделение, хорошо, что его никто не мог увидеть.

— Если бы он не курил так бешено... — Лариса заплакала. Теперь стало стыдно даже за то, что со стола никуда не делись багеты, масло, сыры, колбасы, фуа-гра, кофе и чай. — Вы курите? — заботливо посмотрела Лариса на Эола.

— У него даже закон: чтобы и в фильмах никто не курил, — ответила за мужа Арфа.

— Какой вы молодец! А он курил как бешеный. Я всегда ему говорила. Минут через двадцать он очнется.

Леон извинился и отправился к своим пациентам, Марта и Марина стали убирать со стола, Лариса сидела, отрешенно глядя перед собой, Эол смотрел на нее и думал, какая она некрасивая, даже страшная. Подумалось, что Андрей, должно быть, тяготился ею в последние годы, на многих фотографиях, публиковавшихся в журналах, она счастливая и самодовольная, а он такой, будто его тошнит от нее. Отстраненный и одинокий.

— Представляете, — заговорила Лариса, — когда год назад врачи поставили диагноз, мы оказались совсем без денег. За «Жертвоприношение» продюсеры еще не заплатили, сволочи, сказали, что все строго по контракту. У нас бы наверняка вошли в положение. Курс лечения сорок тыщ франков, обследование сканером — шестнадцать тыщ. И вдруг Марина. Она святая! И Леон тоже. Ножки им целовать. Не моргнув глазом взяла книжку, подмахнула чек, и мы спасены. А потом и вовсе к себе поселили, Леон стал сам Андрюшиным лечащим врачом.

— Зря только в Германию поехали, — отозвалась Марина. — Модная клиника! Один дурак посоветовал, и вы его послушались. А Леон говорил: не надо, но его вы не послушались. Лара, ты с ног валишься, не спишь совсем. В понедельник придет сиделка, и спи у нас в Мезон-Лаффите целые сутки напролет.

— Уснешь тут... — зло промолвила Лариса. — Я так всю жизнь любила его! А он, кобелина, уже больной, спутался. С этой танцоркой. Блудливой норвежкой. А она, сука, забеременела от него. Вот она не сидит тут без сна при нем, а только я! Представляете, какая зараза, вчера прислала ему фотографию своего трехмесячного... так и хочется сказать, щенка шелудивого. Но не стану его так называть, малыш ни в чем не виноват.

— Андрей полагал, что это романтическое увлечение спасет его от рака, — вмешалась Марина. — Он ведь об этом и «Жертвоприношение» снял.

— Полагал он! — фыркнула Лариса. — И оно ему помогло? Ни хрена не помогло. Только паскудство одно. И представьте себе, этому Саше уже вписали нашу фамилию. Тарковский он, видите ли!

— Так получается, у Андрея теперь три сына? — спросила Марта. — Арсений, Андрей и Александр?

— У него на самом деле только один настоящий сын, это наш Андрюшенька, вот он приехал, а остальные нас не колышут.

Ровно через двадцать минут Тарковский и впрямь очнулся, и, войдя к нему в отдельную палату, Незримов увидел сушеную, застарелую воблу с таким же горестным, как у воблы, ртом, в провалах глаз осуждение: почему вы, сволочи, меня до сих пор не съели!

— Не-е-егр, — простонала вобла. — Я так ждал тебя! — Тарковский сделал пальцами отталкивающий жест.

Все поняли и вышли, оставив двух режиссеров наедине друг с другом. Эол Федорович, неожиданно для самого себя, приблизился и поцеловал Андрея Арсеньевича в темя, от которого даже пахло пересушенной воблой.

— Чего это ты? — удивился Тарковский. — Ведь мы с тобой терпеть не можем друг друга.

— Не любим, это точно, — усмехнулся Незримов. — Я не люблю твои фильмы. За то, что они слишком много вызывают чувств, раздражают. Взбалтывают.

— Взбалтывают? — Рот воблы предпринял попытку улыбнуться. — Это ты хорошо сказал. В тебе я люблю твою честность.

— А я люблю в тебе то, что ты всерьез считаешь себя гением, — обменялся любезностями Незримов, и взор его упал на какой-то страшный черный кувшин, по которому пробежали четыре полосы, будто кто-то скребанул по нему когтями.

— Я и есть единственный. Гений. Во всем кино, — произнесла вобла и простонала: — Не ты же!

— Куда мне, — усмехнулся Эол и подумал: как страшно, этому парню всего лишь пятьдесят четыре года, и он выглядит умирающим восьмидесятилетним старикашкой, а ему вчера исполнилось пятьдесят шесть, и он вполне может сыграть тридцатилетнего, а чувствует себя и вовсе юнцом. И он полон сил и здоровья, а этот несчастный и одинокейший в мире человек со дня на день умрет и уже никогда не будет сердиться на съемочных площадках своим противным капризным голосишком, сильно раздражавшим Эола в те несколько дней, когда он помогал Андрею снимать «Ностальгию» в долине Валь-д’Орча. Как жалко! Как мучительно жалко, что он умирает!

Вобла стала внимательно всматриваться в потомка богов, будто желая удостовериться, именно ли это Незримов. Удостоверилась и спросила:

— Что снимаешь?

Незримов коротко рассказал о своем новом проекте, на что Тарковский поморщился:

— Плюнь на это. Не снимай. О тех испанцах я уже... Снял... В «Зеркале». Лучше все равно не снимешь.

— Еще чего! — возмутился потомок богов. — У тебя там несколько эпизодиков. Случайно привязанных.

— А, — махнула своим сухим плавником вобла, мол, чего бы ты понимал.