Александр Сегень - Эолова Арфа

В другой комнате Людмила достает патефон, относит его на кухню, там закрывает дверь, заводит патефон, ставит на него пластинку и слушает «Unchained Melody» в исполнении Тодда Дункана. Задумчиво смотрит в окно. Закат уже догорел, на город опускается ночь.

— Нет, Ветерок, ты такой гений, что даже я тебя недооценивала! — просматривая этот момент фильма, прошептала Марта Валерьевна.

«Unchained Melody» — «Освобожденная мелодия». Песня, написанная для плохонького фильма «Unchained» — «Освобожденные», или «Спущенные с цепи». Кто только не исполнял этот музыкальный шедевр Алекса Нортона и Хайма Зарета, прибавляя и прибавляя популярности. и Рой Орбисон, и Элвис Пресли. В девяностые годы, прозвучав в замечательном фильме «Привидение» Джерри Цукера, она снова влетит в распахнутые окна человеческих душ:

Oh, my love, my darling,

I’ve hungered for your touch a long lonely time.

And time goes by so slowly! And time can do so much.

Are you still mine?

I need your love. I need your love.

God, speed your love to me!

Lonely rivers flow to the sea, to the sea.

To the open arms of the sea.

Lonely rivers sigh: wait for me, wait for me!

I’ll be coming home, wait for me!

Словно их американский вариант симоновского «Жди меня»:

О, моя любовь, моя дорогая,

Я голодал по твоим прикосновениям долгие одинокие времена.

Времена текут так медленно. И времена могут многое.

Ты все еще моя?

Мне нужна твоя любовь. Мне нужна твоя любовь.

Боже, ускорь нашу встречу!

Одинокие реки текут к морю, к морю.

Текут в распахнутые объятия моря.

Одинокие реки вздыхают:

«Жди меня, жди меня, и я вернусь домой, жди меня!»

Зритель, не знающий английского языка, просто слушает красивую песню. Но в ней заключена главная завязка — возвращение из небытия того, кто где-то очень долго отсутствовал. В прихожей раздается звонок. Людмила вздрагивает, в тревоге оборачивается. Дубов открывает, всматривается и вздрагивает. На пороге стоит несчастье.

— Здравствуйте. Я бы хотел видеть Людмилу.

— Здравствуйте. Проходите... Павел... Иванович...

«Освобожденная мелодия» продолжает звучать, но уже в аранжировке, сделанной молодым композитором Андреем Петровым, ровесником Эола. Незримову не пришлось несколько раз ему втолковывать, что он не терпит музыкального давления, мелодия обязана звучать скромно и ненавязчиво, не подсказывая зрителям, где включать эмоции. Андрюша выполнил все идеально.

Несчастье медленно, даже несколько настороженно входит, озираясь, останавливается. Несчастье и счастье смотрят друг на друга. Дубов оборачивается и смотрит на фотографию, стоящую среди книжных полок. Пришелец следует за взором Дубова и тоже видит свою фотографию.

— Люда! К нам пришли! — стараясь не потерять самообладание, восклицает Дубов.

Людмила выходит из кухни. Лицо ее искажается. Она не выдерживает и с криком бросается к пришельцу в объятия:

— Паша! Паша! Ты! Где ты был? Где ты был? Паша мой!

Она обнимает его, целует его лицо, он тоже крепко схватил ее, прижал к себе, целует ее — лицо, руки... Павел и Людмила на несколько мгновений забыли про все на свете, целиком поглощенные радостью этой неожиданной для Людмилы и долгожданной для Павла встречи. Наконец Павел смотрит на Дубова, видит на его лице страдание и неподдельное горе. Спрашивает в нехорошем предчувствии:

— Люда, кто это?

Людмила отрывается от Павла, как-то вдруг надламывается, со стоном выдавливает из себя:

— Муж!

Павел с ужасом смотрит на Дубова. Пятится, садится на стул. Медленно произносит:

— Муж? Погоди... А как же я?

Он хватается за голову, зарывается лицом в руки, его трясет, он стонет, плачет. Дубов медленно подходит, берет стул, садится напротив Павла, смотрит, как тот страдает, медленно берет его за плечи, просит успокоиться и рассказать, что с ним произошло. Павел смотрит на него, потом на Людмилу. Она стоит, прижавшись спиной к стене. Мгновенно осунулась, в лице ни кровинки, большие глаза в слезах и невыносимой муке. Она смотрит то на Павла, то на Дубова.

— Я не верю, — бормочет Павел. — Моя Люда... Я так мечтал... Жена другого... — Он смотрит на Дубова.

Тот отводит взор:

— Вас считали погибшим.

— Я всю войну... Меня в Кенигсберге арестовали. Лейтенант-особист Опенченко. Из-за тебя...

— Из-за меня?.. — удивленно спрашивает Людмила.

Из-за следующей сцены фильм чуть не зарезали. Хотя и всего другого хватало, чтобы положить второй полный метр Незримова на полку. Шел 1957 год, уже много писали и смело говорили о тысячах незаслуженно подвергшихся репрессиям, но общество еще лишь готовилось к их приходу в литературу и кино, еще не восстановили главное редакторство Твардовского в «Новом мире», откуда его выгнали три года назад за преждевременную смелость, еще не выскочил «Один день Ивана Денисовича», а Герасимов не думал, что снимет «Людей и зверей». Эол Незримов одним из первых шагнул словно в пропасть, уверенный, что после решений двадцатого съезда можно.

На худсовете орали:

— Опять этот Эол со своими выкрутасами!

— Что за подозрительные намеки на очередной съезд партии?

— Царя ему подавай!

— Почему царя?

— Там бабулька квакает что-то: «при царе» типа лучше было.

— И про царские врата еще!

— Зачем этот Дубов постоянно подчеркивает: по-русски, не по-русски. Что, рыбалку только русские любят? Или застолье.

— Да-да, а музыка при этом американская. Зачем, спрашивается? У нас нет своих песен? Как там в басне? «Есть еще семейки... А сало русское едят!»

— Товарищи, вот смотрите, что получается. В этом году выходит «Дом, в котором я живу», о войне. Прекрасная работа. «Летят журавли», не хуже. «Коммунист», сильнейшее произведение. А что мы видим тут? Страдания человека, арестованного за дело. Кто ему дал право хамить старшему по званию? И мы должны ему сочувствовать?

— К тому же сейчас выходит картина о том, как парень возвращается из мест не столь отдаленных, — «Дело было в Пенькове».

После слов Людмилы «Из-за меня?» идет долгий флешбэк, показывающий, как и почему арестовали Суховеева. Кёнигсберг, вдалеке виднеется башня Дона. Эх, Жуков уже по Германии топает, а мы тут застряли! Хренигсберг проклятый! Старший сержант Суховеев достает из кармана фотографию Людмилы, смотрит на нее, прикладывается губами. Незаметно подкрадывается лейтенант Опенченко, заводит оскорбительный разговор: да бабенки они все одинаковые, ждет, ждет, потом ножки раздвинет, потом опять ждет. Суховеев в гневе ссорится с Опенченко. Старший сержант Суховеев! Как разговариваешь с офицером! Да пошел ты, возгря блиндажная! А то, если не немцы, то я тебя пристрелю, гада! Из башни Дона начинают стрелять, всюду свищут пули. Опенченко весь вжался в землю, медленно отползает. Давай-давай, ползи отсюда, распетушье! Стрельба усиливается. Опенченко исчезает, отовсюду ползут бойцы, готовясь к штурму неприступной крепости.