Александр Сегень - Эолова Арфа

Уходя из главного кинотеатра страны, Эол пытался держать хорошую мину:

— Молодец Рязанов! Не ожидал от него.

— Папа, а твой фильм такой же?

Этот вопрос сына добил Незримова, он помолчал и ответил:

— Нет, мое кино более суровое.

— У-у-у, жаль.

— И что же теперь будет с твоим «Бородинским хлебом»? — спросила жена. — Премьеру в «России» уж точно не дадут, если вообще...

— Ну почему же, — угрюмо ответил Эол. — Этот фильм веселый, мой потяжелее. Думаю, сообразят, что нельзя праздновать такой юбилей одним водевилем. И трагедия, как известно, считается высоким жанром, в отличие от комедии. Достижений в легком жанре у нас много, а в высоком не наблюдается.

В то лето и впрямь вышло несколько веселых и легких фильмов: «Семь нянек» Быкова, «Мой младший брат» Зархи, на премьере которого Эол обплевался, до того тошнотворной показалась ему троица юных кривляк Даль–Миронов–Збруев, и даже второй фильм Данелии «Путь к причалу» с трагическим концом весь построен на легком юморе. Этот фильм и «Увольнение на берег» Миронера ему понравились, и Незримов задумался, на правильном ли он пути, не нужно ли внести в свое кино побольше элементов легкого жанра или вообще метнуться в комедию?

На другой день после премьеры «Гусарской баллады» пришло совершенно невероятное, дикое, необъяснимое, сногсшибательное известие: в Венеции «Золотого льва» получило «Иваново детство» Тарковского! А ведь там были в конкурсе и Герасимов, и Годар, и Пазолини, и Кубрик. Но нет, сбылось хвастовство пижона после премьеры.

— Охренеть! — бесился Незримов. — Ну чем же он... чем же я... Почему?!

Он старался трезво и внимательно сравнить свои фильмы с дебютом Тарковского и не мог признать, что стиляга снимает лучше. Более того, во многом и хуже. Музыка эта дурацкая, бьющая по нервам. Ведь это ходули, костыли, подсказка зрителям: вот здесь вы должны больше переживать, здесь все страшно и трагично, на то и музон соответствующий. Эол ни за что на свете не опустился бы так водить зрителя за ручку. И у Незримова нет такой нарочитости, таких контрастов черного и белого, свистнутого Тарковским из американского нуара.

Однако не потомок богов на коне, а потомок кумыкских ханов, как говорил о себе пижон, хотя другие уверяли, что Тарковские — фамилия шляхетская. Это ближе, гонор у Андрюши чисто польский.

Сердце Эола разрывалось на части, он завидовал удачливости тех, кто безнадежно обскакал его на своих скакунах, тогда как именно он, бог ветра, должен был лететь далеко впереди всех коней на свете.

На Большом Каретном стиляге устроили возвращение триумфатора. Эол не смог пойти чествовать героя Венеции, не нашел в себе сил, непременно бы сорвался, махнув лишний стакан. Лютая зависть раздирала его грудь тарковскими когтями. Хуже дней, чем дни Бородинской годовщины, давно не случалось в его жизни.

Накануне очередного худсовета Незримов один ходил на премьеру нового герасимовского фильма «Люди и звери» — о человеке, попавшем в плен и потом долго жившем за границей, наконец вернувшемся на Родину, где он никому не нужен, кроме случайно подвернувшихся попутчиков. Многое Эолу понравилось, а многое нет, но на сей раз он — роток на замок, восторгался, новый шаг в творчестве гения, настоящее кинособытие, великолепная режиссура, впечатляющая игра актеров.

— Неужели все понравилось? — не верил Папа.

— Все, — кивнул Незримов, сдержался и оставил при себе, что Доронин в роли брата ну совсем не из той оперы, играет отвратительно, лживо. — И мой Сережа Никоненко великолепен у вас.

— Твой?

— Ну да, он же у меня Николеньку играет в «Бородинском хлебе».

— Ах, ну да. Кстати, скоро окончательный худсовет по твоему фильму. Готов?

— Я-то готов...

— Не вешай нос, я буду за тебя драться. Но ты тоже, как всегда, хорош! В стране антирелигиозная кампания, надо же соображать было.

— Да я же законченный атеист! У меня даже имя не православное. Я потомок богов Эллады.

— Ладно, Эол Посейдонович, поборемся за тебя, — засмеялась Макарова.

Щупальцы хрущевской антирелигиозной кампании тех лет проникли и в кинематограф. На студии Довженко вышел фильм Ивченко, где священники приветствовали немцев, благословляли казни партизан и подпольщиков. «Мосфильм» отчитался «Грешницей», «Чудотворной» и «Тучами над Борском», студия Горького — «Концом света», «Ленфильм» — «Грешным ангелом», «Все остается людям» и «Люблю тебя, жизнь!», «Молдова-фильм» — «Армагеддоном», Одесская — «Исповедью», имени Довженко — «Цветком на камне», даже «Союзмультфильм» отметился «Небесной историей». Впрочем, в основном на позор выставлялись сектанты или униаты, лишь в нескольких лентах клеймились нравы основной, Русской Православной Церкви. И стараниями Людоедова получалось, что Незримов своим «Бородинским хлебом» выступил против этого могучего и дружного потока антирелигиозников. Оставалось ждать самого худшего: что фильм запретят, пленку смоют.

Незримов шел на худсовет в самом скверном предчувствии. Оно не оправдалось. Точнее, оправдалось лишь наполовину. Людоедов снова прокурорствовал, требовал Маргариту Тучкову сделать Анной Облачковой, чтобы зритель бросился в источники и не нашел там настоящий прототип, убрать мистику, вместо вдовьей обители сделать вольное сообщество бородинских вдов. На сей раз на него смотрели уже несколько с иронией, меньше испугались, чем в прошлый раз, когда он заговорил обличительными штампами сталинской эпохи. В несколько отредактированном виде картину общим голосованием признали подходящей для проката, и можно было вздохнуть веселее, если бы не:

— И присвоить вторую категорию.

Это означало, не убили, но руки и ноги отрезали, живи, фильмец, дальше как хочешь. Ограниченное количество копий, не более восьмидесяти, премьера не в «России», не в «Ударнике» и даже не в «Художественном», недолгая жизнь в прокате, никаких фестивалей и гонорары всей съемочной группе в два раза меньше, чем при первой категории. Незримов получил тысячу сто новых, послереформенных рублей, по тысяче — Ньегес и Меньшикова, Карпов — шестьсот, все остальные по нисходящей. Не каждый после такого захочет сниматься у режиссера, признанного второстепенным.

И все же Мама и Папа поборолись за сыночка, добились, чтобы хотя бы премьера состоялась в «Художественном».

— Мой старый добрый Электротеатр, — печально усмехался Эол. — Все же если я и недостаточно российский, не ударный, то, во всяком случае, остаюсь художественным.

Премьеру назначили на вторник 18 декабря, а в начале месяца Хрущев разгромил выставку в Манеже. Он был на коне — недавно завершился Карибский кризис, Третья мировая не началась, в чем Никита Сергеевич видел исключительно свою заслугу. Не забросав Америку ракетами с ядерными боеголовками, он жаждал другой крови и свою ярость вылил на художниках-авангардистах. Один из них, Эрнст Неизвестный, на Большом Каретном в красках описывал событие: