Александр Сегень - Эолова Арфа

— Рисовать не умеете! Пид...сы! Мой внук лучше нарисует! Твое как фамилиё? Неизвестное? Чего это оно у тебя неизвестное? Забыл, что ли? Фамилиё такое? Что за фамилиё — Неизвестный? Возьми себе: Несознательный. Что это за статуй у тебя? Ах, механический человек? И зачем тебе это г...но? Пид...с? А на хрена такое г...но ваяешь, если не пид...с. Ты бы еще механическую ж...у изобразил. Которая нас бы всех обгаживала. Так, товарищи, вот этого Неизвестного сделать еще более неизвестным.

Большинство ржали и возмущались, Незримов только ржал, работы этих авангардистов ему, как и Хрущеву, казались отвратительными, включая механического человека. Предложение изобразить механическую ж...у особенно развеселило. Когда Эола спросили мнение о работах этих авангардистов, он с усмешкой ответил:

— Какие-то они все... как бы сказать... Манежные.

Он еще не знал, как судьба по воле Хрущева объединит его с манежным скульптором.

18 декабря в зрительном зале «Художественного» кое-где просвечивались пустые места, а одновременно в «Ударнике» шла премьера «Коллег» Алексея Сахарова, и там вовсю спрашивали лишнего билетика. Василий Аксенов, выпустивший в «Юности» три повести, стал сразу популярным среди молодежи, и «Коллеги» — экранизация одной из них. Сахаров ловил струю: накануне снял по Чингизу Айтматову, которого тоже хорошо раскручивали. Теперь, глядишь, за Солженицына возьмется — в ноябрьском «Новом мире» огромный рассказ этого писателя-лагерника заставил о себе говорить. Незримов тоже прочитал — не понравилось, какое-то издевательство над русским языком, противное слово «фуй» вместо матерного аналога, да и лагерную тему Эол закрыл для себя навсегда, хватит, пусть другие ловят.

Жена и сын сидели рядом, Вероника смотрела внимательно и молча, Платоша весь извертелся, истязал отца обидным вопросом:

— Пап, а еще долго?

Заснул, но, когда загремели пушки Бородина, проснулся и ожил, даже сказал:

— Здоровско, папа.

И Эол подумал, что не все так безнадежно, а когда по окончании фильма зал взорвался аплодисментами, он увидел, что многие утирают слезы, и выдавил из себя:

— Вторая категория, ити их мать!

И вновь он стоял на сцене, осыпаемый цветами и рукоплесканиями, радостный, не верящий своему счастью. Подавись, Людоедов! И Платоша увидел, как его папу привечают зрители. Смотри, сынок, хоть и не «Гусарская баллада», и не кинотеатр «Россия», а тоже все в восторге.

Тот странный человек, которого потом в своем фильме изобразит Данелия, на сей раз молча подошел к сцене, с презрительной укоризной посмотрел на Эола, ничего не сказал, но выставил вперед указательный палец правой руки, выстрелил из него, дунул в ствол и ушел с красноречивым выражением физиономии: «Скоро встретимся. Но в другом месте».

Зато подошел Твардовский:

— Поздравляю! Вы — настоящий, не то что многие. Я и «Не ждали» видел, только не мог тогда подойти, спешил очень.

От Большого Каретного половина предпочла «Ударник», а половина пришла сюда, причем и Тарковский явился:

— Стена и кровь на ней, превращающаяся в буквы, — очень сильно! Многое другое неплохо. Поздравляю, негр!

— Ну конечно, нам золотые львы не машут хвостиками, но и на том спасибо.

— Я, кстати, собираюсь еще глубже в русскую историю копнуть, жду одобрения заявки. Не хочешь ко мне вторым режиссером?

— Лестно, но лучше быть первым во второй категории, чем вторым в первой, — отказался Незримов.

— Остроумно, ничего не скажешь.

И Вася Шукшин здесь оказался, а Кочарян и Высоцкий, разумеется, на фильме по Аксенову. И все равно оравой покатили на Большой Каретный. Жеже наотрез отказалась:

— Ну ты соображаешь? Платоше завтра в школу.

— Прогуляет, ничего страшного.

— Не сердись, люблю тебя, ты молодец. Мне эта лента больше, чем предыдущие, понравилась.

— Честно?

— Ну говорю же! Хоть ты меня и не снимаешь больше.

Глава пятая

Звезда Альтаир

— Хорошо, что ты эту каракатицу больше не снимал, — подметила Марта Валерьевна, продолжая свое ночное бдение в спальне усопшего, но еще не мертвого мужа.

Какое ёмкое слово — «успение», оно означает, что не умер, а лишь уснул для мира сего.

Стрелки часов добрели до половины третьего, а у нее ни сна в глазу, словно выпила цистерну крепкого чая. После бессонной ночи откуда-то бодрость, стремление к какому-то подвигу, выдающемуся свершению. Его надо вернуть, непременно вернуть. В девять приедут помогать с организацией их золотой свадьбы, привезут продукты и выпивку в немереных количествах, а она добралась только до четвертого его фильма — где тут успеть?

Но ведь он умудрялся успевать, делал все за считанные месяцы, как Достоевский своего «Игрока». Вбегал в вагон движущегося поезда — излюбленный киношный прием, от которого Эол Федорович всегда плевался:

— Ну что они все одно и то же повторяют! Гарольд Ллойд сто лет назад провернул этот трюк и закрыл его. Нет, они снова, халтурщики!

Фильм, в котором Гарольд Ллойд забирается на крышу небоскреба, преодолевая все опасности и заставляя зрителей ахать, Незримов обожал, всегда пересматривал его при скверном настроении, говорил:

— Вот как надо карабкаться по этой жизни! Неудачник? А ты докажи им, что они неудачники, а ты заберешься и отхватишь свой приз в самом финале.

— А я твой приз? — спрашивала его Марта Валерьевна.

— А кто же еще-то? — обнимал и целовал он ее.

Волна теплых воспоминаний накрыла ее с головой, она подошла и поцеловала мужа в висок. Холодный? Да не сказать чтобы очень.

— Да, я твой главный приз, и ты это еще узнаешь, — сказала она, отправляясь смотреть очередной шедевр Незримова.

Что там следующее? «Звезда Альтаир»? О нет, только не это, как говорят в американских фильмах и уже у нас начали. Эту восточную залепуху Эол Федорович и сам не включил в компьютерное собрание своих фильмов. Только афиша на стене напоминает о том, что была такая позорная страница в его биографии великого творца. Два профиля — арабского парня и русской девушки — обращены друг к другу, между ними роза, под титрами обозначено: «Совместное производство СССР и ОАР».

— И название, Эол Федорович, киношно-банальное. Однако из песни слова не выбросишь. — И Марта Валерьевна набрала в интернете: «“Звезда Альтаир”. Смотреть онлайн в хорошем качестве». — Ну, рассказывай как на духу, что у тебя там было с этой красоткой, полумесяцем бровь? Как ее звали хотя бы? Фариза? Лейла? Гюльчатай? Была бы Гюльчатай Незримова.

Восточным сладостям предшествовали долгие советские горечи. Заглянув в мир авангардной живописи, Никита Сергеевич решил наведаться и в мир кино, где он давно намеревался навести порядок. Он и раньше внимательно отсматривал новые ленты, но нагоняя еще никому не давал. Ему не понравились «Летят журавли».