Александр Сегень - Эолова Арфа

— Товарищ Незримов, вам мало того, что вы со своим «Бородинским хлебом» сели в лужу? Захотелось еще по шапке получить?

— Да почему же?!

— Да потому же! Экипаж будут судить. За то, что вылетели на неисправном самолете.

— Победителей не судят!

— Вот вы сначала победите, а потом мы решим, судить вас или нет. Ступайте подобру-поздорову.

Незримов узнал, что после полета в космос Гагарину вообще запрещают летать, и Юрий Алексеевич тоскует по небу. Мгновенно родился замысел. Ведь это было так созвучно его судьбе — выскочил с тремя фильмами, и не разрешают снимать. Пусть по разным причинам, но Незримов и Гагарин страдали от невостребованности. И конечно же едва протянул руки, как по этим рукам ударили:

— Незримов, вы вообще что-нибудь соображаете?

Вокруг него разворачивалась удивительная, причудливая, необыкновенная эпоха, когда все можно и все нельзя, когда столько всего снимается, сочиняется, мелькает, звучит, проносится мимо, грохочет и радуется, тоскует и печалится, веселится и плачет... И все проходит без его участия! В чем же дело? Где он сошел с нужной тропы и забрел в чащу леса, заблудился? Может быть, когда женился на Веронике Новак? Поддался поверхностным, непрочувствованным чувствам, не дождался той женщины, о которой пророчествовала Савинова?

Перед Новым годом они крепко разругались, кто-то настучал на Эола, что он изменил Веронике, и он взорвался:

— Да как мне прикажешь быть, если у нас с тобой раз в месяц, да и то сикось-накось!

— Сикось-накось?! Сикось-накось?!

И она, забрав Платошу, улетела в Новокузнецк, благо билеты на самолет тогда были в намордниках и не кусались. А он по полной оторвался на Большом Каретном, где собралось не так густо, многие встречали Новый год, по традиции, дома, кто-то вообще отсутствовал в Москве.

— Сегодня в нашей масонской ложе «Большой Каретный» только самые верные, — подметил Кочарян. — Сегодня мы принимаем в наше братство нового члена. У нас был брат Эол, теперь появится брат Элем.

Торжественный обряд состоял в том, что новообращенный с завязанными за спиной руками должен был зубами поднять с пола стакан коньяка и выпить его. Брат Элем справился легко под всеобщие овации.

— Элем — это что? — спросил Незримов.

— Сигареты. — Высоцкий с важным видом вытащил из кармана продукт фарцы с буквами на упаковке: «L&M», выщелкнул из пачки сигарету, протянул Элему.

— Смешно, — сказал тот, прикуривая. — Но на самом деле все проще: Энгельс–Ленин–Маркс. Родители заядлые коммунисты.

— Лучше по-другому: Эпстайн–Леннон–Маккартни, — заметил Кочарян, он во всем держал нос по ветру, и хотя битлы еще только-только прославились, уже знал о них, что Леннон и Маккартни главные, а Эпстайн у них менеджер. О чем и тотчас поведал несведущим.

— А Эол что значит? — спросил Элем, и Незримов рассказал, как при поступлении в горьковское худучилище пытался проехать на энергии, освобожденной Лениным.

Все засмеялись, и веселье покатилось по своему обычному руслу.

Элем Климов еще учился во ВГИКе, в мастерской Ефима Дзигана, автора «Мы из Кронштадта», «Если завтра война», «Первой конной». В отличие от Незримова, имея такой послужной список, Дзиган уже в эпоху ухудшения хрущевско-маоцзедуновских отношений снял-таки советско-китайский фильм «В едином строю».

— Как, еще студентом? — удивился Эол, узнав, что Элем все лето снимал свою первую полнометражку.

— Вообще-то это должна была быть моя дипломка, — ответил Элем чуть виновато, поскольку далеко не каждый студент оканчивает ВГИК с полнометражкой. — Разрешили снимать на «Мосфильме», тут Грошев уперся: «Чтобы наш студент снимал такую дрянь?» Вредительство, все такое. Но Ефим Львович поднажал, и потихоньку двинулось.

— А про что фильм?

— В двух словах? В пионерлагере детям запрещают переплывать на другой берег реки. А один бунтовщик, Иночкин, переплывает, и начальник Дынин его выгоняет из лагеря. Но вместо того, чтобы ехать домой к бабке, он поселяется в помещении под трибуной пионерлагеря, его подкармливают сначала другие пионеры, потом и вожатые. В итоге во время родительского дня все бунтуют против режима Дынина и начинают не просто переплывать, а по небу перелетать через реку на другой берег.

— То есть за бугор! — засмеялся Высоцкий. — Лихо!

— Непрохонже, — сказал Незримов.

— А надо добиваться, чтобы стало прохонже, — строго, по-революционному возразил Климов. — Иначе так и застрянем на этом берегу. И я не имею в виду за бугор, хотя и это тоже, я имею в виду свободу во всех смыслах, не ограниченную произволом начальства.

— Ну, держись, брат, — похлопал его по плечу потомок богов. — Представляю, как Никитка скажет: «У нас был Эол, теперь еще и Элем появился». И под одну гребенку со мной.

— Что ж, это только честь, — ответил Элем. — Мой отец очень хвалил твое «Не ждали». Он у меня следователь по особо важным делам партконтроля, на реабилитации врагов народа собаку съел. Я тоже все твои фильмы смотрел. Преклоняюсь. Мастерское кино.

— Я тоже так считаю, — добавила невеста Элема, девушка с красивым, но немного мужским лицом и, судя по всему, с волевым характером. Лариса Шепитько. Она окончила режиссерский ВГИКа у Чиаурели, только что сняла в Киргизии свой первый фильм «Зной» по Чингизу Айтматову. — Именно так и надо снимать.

— Жаль, что сильные мира сего так не считают, — вздохнул Эол. — Ладно, не будем о грустном. Горько! То есть фу ты, с Новым годом!

Он был уверен, что Элем попадет к нему в пару отверженных, и поначалу его прогнозы сбывались, худсовет воспринял «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен» гробовым молчанием, потом началась зубодробиловка, обвинили в издевательстве над хрущевской программой кукурузизации всей страны, в намеках на полеты за бугор, фамилию «Иночкин» расшифровали как «инакомыслящий», а смешнее всего, что когда Иночкин воображает себе смерть и похороны бабушки, в чертах бабулиного лица на портрете разглядели полное сходство с Хрущевым:

— Да это же они Никиту Сергеевича хоронят!

После такого конечно же полный капец, фильм даже не унизили второй категорией, его просто положили на полку. Эол не то чтобы злорадствовал, но радовался, что у него теперь есть товарищ по несчастью, и они с Элемом и Ларисой крепко подружились. Лариса даже взяла на себя труд примирить Незримовых. Вероника конечно же вернулась — не терять же ей престижную работу в Склифе, где она уже распоряжалась всем штатом медсестер.

Однако в обществе неудачников брат Элем пробыл недолго. Герасимов, которому его «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен» страшно понравилось, на Первое мая получил приглашение от самого Никиты Сергеевича, прихватил с собой фильм Климова и на отдыхе показал главе государства, тот, в отличие от бдительного худсовета, крамолы не увидел, от души хохотал и сказал: