Александр Сегень - Эолова Арфа

— За вами просто записывать надо! Я примерно так же думаю, а вот так складно выразить свои мысли не мог. Возьму ваши слова на вооружение. Кто-то с болтовней пристает — как метко!

— И вот еще что я подметил. У него все русские дрянь, а эстонцы хорошие, евреи прекрасные, украинец самый милый. И этот украинец, видите ли, безвинно пострадал, всего лишь за то, что бандитам-бандеровцам в лес носил кормежку. Ничего себе! А если бы он гитлеровцев прикармливал? Тоже гарный хлопец?

— Во-во!

— И почему-то он пишет не «бандеровцы», а «бендеровцы», будто эта сволочь не от Степана Бандеры, а из города Бендеры.

— Или от Остапа Бендера.

— Или да.

— Слушайте, вам бы разгромную статью написать.

— Ну уж нет, я не писатель, я режиссер. К тому же опальный.

— Считайте, что с этого дня нет.

— Да? Спасибо.

— Можете мне верить. Вас скоро завалят работой.

— У вас?

— Зачем же? Вашей непосредственной. Кино.

— Но я же должен буду сотрудничать с вами, если уж вы меня пригласили?

— Ну, как сказать сотрудничать? Вот, допустим, вы встречаете человека и видите, что он лютый враг нашей страны, нашего народа. Разве вы пройдете мимо?

— Если увижу настоящего врага, не пройду, дам по морде или вообще убью на фиг.

— А лучше нам сообщите. Вот и будет сотрудничество. На благо государственной безопасности. Согласны?

— На таких условиях согласен. Только, не обижайтесь, ничего подписывать не стану.

— А я и не предлагаю вам ничего подписывать. Просто иногда, очень изредка, если вы не возражаете, я буду с вами беседовать. Обещаю не надоедать. Можно?

— Отчего же не поговорить с умным человеком?

— Спасибо, Эол Федорович. Услышать из уст такого творца похвалу! Значит, договорились. Я изредка, очень изредка буду вам звонить и просто сообщать время и место, а вы говорите «хорошо» и кладете трубку.

— А если жена подойдет или сын?

— Я попрошу вас позвать.

— Ну ладно, согласен.

— И последний раз возвращаясь к Солженицыну. Ведь покуда Хрущев вас давил, тот же Хрущев этого Александра Исаевича проталкивал, прекрасно зная, за что он был арестован, при каких неприглядных обстоятельствах.

— Насколько мне известно, он что-то в письме написал против Сталина?

— Это-то да, но при каких обстоятельствах!

— А при каких?

— Солженицын на войне был с сорок третьего года, командиром батареи звуковой разведки, воевал, не станем клеветать, хорошо, ордена Отечественной войны и Красной Звезды запросто так не дают. Дошел до Восточной Пруссии. И вдруг он, человек, знающий, что письма перлюстрируются, строчит письмецо другу Виткевичу, в котором ругает Пахана, то бишь Сталина. И его сразу за шкирку и по этапу. А вся его батарея в тот же день, как его арестовали, полегла до единого.

— То есть он что, знал, что погибнет, и...

— Думайте как хотите, но согласитесь, что странно, не правда ли?

— Если это так, то он шкурник. А это точно так?

— Ну не мог же он не знать про цензуру!

— Мурашки по коже.

— Вас, Эол Федорович, честного советского человека, называли врагом, а настоящего врага пригревали и греют по сей день. Так что если на Большом Каретном появится Солженицын...

Возвращаясь домой, Незримов не мог понять, завербован он или нет. По окончании разговора он пообещал Адамантову доносить, если увидит настоящего врага страны и народа. Разве в этом есть что-то плохое? От него не потребовали определенного количества: сколько доносов он обязан накатать за месяц, за год. Если ни одного не напишет, ничего страшного. Стало быть, он не завербован.

Но наверняка разговор записывался на магнитофон, и там четко засвидетельствовано его согласие сотрудничать. Опер попросил его, не потребовал, а именно попросил, чаще бывать на Большом Каретном, потому что сборища там могут носить политический характер, а не только развлекательный. И Эол пообещал. Но ничего не подписывал и может спокойно вообще перестать туда шастать. Просто у Кочаряна и Крижевской всегда много интересных людей, можно встретить актера, который пригодится в новой картине. Хотя этих актеров и без того пруд пруди. И вот он ходит на этот Большой Каретный уже восемь лет, а кто-нибудь из завсегдатаев этой шуточной масонской ложи помог брату Эолу в его тяжелые времена? Никто. Все только сочувствовали, а втайне злорадствовали, что у него, такого талантливого, так все плохо. Ну, если и не все, так многие. В творческой среде кукушат много.

Дома, как он и предполагал, ждала сцена ревности:

— Ну что, не взяли тебя насовсем в хороший домик?

— Я же написал: «Только в случае, если я не вернусь». Зачем ты вскрыла?

— Не вернусь, останусь при хорошей сучке, молоденькой, папаша большая шишка, все при всем — так?

— Зачем ты при Платоше?

— Он уже большой мальчик.

— Я гулять пойду, — огорчился Платоша. Родительские ссоры никак не становились для него привычными, он всегда сильно переживал.

— Нет, послушай, как твой отец станет оправдываться. Чего придумал! «Если не вернусь, меня КГБ заграбастало». Поди потом проверь, был ли он в КГБ под арестом. Неделю бы шлялся, а потом сказал бы, что его там допрашивали, пытали. Покажи-ка спину, там не осталось царапин от пыток?

— Ревность, конечно, свидетельствует о любви, но нередко случается, что чрезмерные ревнивцы сами оказываются изменщиками. Или изменщицами.

Эта мысль мелькнула не безрезультатно, мгновенно закрутилась идея снять фильм о ревнивцах, у которых самих рыльце в пушку. И некоторое время разрывные пули жены пролетали мимо, пока одна не попала:

— Стало быть, покувыркался сегодня с утра в постельке с шалавой и пинка получил. Не удалось надолго под арест угодить?

— Вот чтобы тебе было стыдно, позвони по этому номеру и спроси младшего оперуполномоченного Адамантова. — Эол протянул ей листок бумаги с номером телефона.

— Вот еще! Ты с кем-то договорился, а я по твоей наводке... Ваньку-то не ломай.

— Я позвоню. — Платоша взял листок и набрал номер. — Можно ли позвать уполномоченного Абдамантова?

— Адамантова! — шикнул подсудимый муж и отец.

— А это КГБ? Спасибо. — Сын повесил трубку. — Сказали, что КГБ. А этот Абдамантов обедать ушел.

В сущности, проверка ничего не значила, Незримов и впрямь мог кого-то подговорить, но Вероника вдруг переменилась:

— Ох, дура я! Прости меня! Ревнивая дура! Ну Незримыч, прости ради Бога! Платоша, спасибо тебе, давайте все обнимемся. Ну пожалуйста! Ёл, расскажи, пожалуйста, зачем тебя вызывали. Что-то плохое?

— Наоборот. Обещали, что отныне с меня будут сняты все запреты.

— Да что ты! Радость моя! Давай подробнее!

— Только никому ни слова.

Потом он расскажет об этом скандале с женой Гайдаю, и тот использует в «Бриллиантовой руке». А Адамантов позвонил в следующую субботу: