Александр Сегень - Эолова Арфа

— Это ты. Это был не сон.

— Это был Натансон! — снова сердито фыркнула Марта Валерьевна.

Сказка из «Тысячи и одной ночи» продолжалась. Абдульхак, оставшийся в живых, и Махмуд повстречались с теми самыми хазарами, у которых Ахмад похитил пленницу. выслушав рассказ, он восхищается:

— Вот так парень! Вот так Альтаир! Даже жалко убивать такого.

Сусан ар-Раси требует, чтобы Альтаир вернул Ладу хазарам:

— Девушку, как мне кажется, готовили вовсе не для гарема: она слишком дерзко смотрит, слишком свободно общается с мужчинами. Ее послали погубить наше посольство.

Альтаир решительно отказывается, вплоть до того, что готов сложить с себя полномочия секретаря посольства и отправиться в землю радимичей. Сусан смиряется, но просит, чтобы Ахмад по возможности прятал девушку от посторонних глаз.

Ахмад и Лада стоят на носу корабля, плывущего по Аральскому морю, тогда еще не обмелевшему, как в наши дни, и Марамойка рассказывает, как недавно среди ночи ее пронзила молния, прилетевшая со звезды Альтаир, и с тех пор она стала предвидеть будущее и даже менять его. И когда Ахмад проплывал мимо, она поняла, что это он стоит на корабле и смотрит на нее.

Дальше конечно же Ахмад показывает ей свиток своей книги сказок, которые Шахразада по ночам вливает в уши царю Шахрияру.

— Я придумал вот как: этому Шахрияру изменяли жены, он их убил, а потом каждый день брал невинную девушку, ночью овладевал ею, а наутро убивал. Пока не попалась Шахразада. Она стала рассказывать ему сказки, но всякий раз рассвет застает ее на самом интересном месте, и концовку она рассказывает уже в начале следующей ночи. И если так она продержится в течение тысячи ночей, то Шахрияр не станет убивать ее.

— Она продержится?

— Разумеется! Особенно теперь, когда ей в помощь придешь ты.

Давненько не пели. В самый раз. Альтаир берет свой ситар и поет что-то типа: я встретил девушку, полумесяцем бровь, на щечке родинка и в глазах любовь.

От берегов Арала посольство двигается дальше снова на верблюдах, теперь это не арабские одногорбые дромадеры, а среднеазиатские двугорбые бактрианы. В степях Северного Казахстана странников застает лютая зима. Ветер бьет людям в лицо. Зато как хорошо в бане, жарко, горячий пар согревает кости. Путешественники парятся с наслаждением. Ночью в войлочной юрте Ахмад и Лада согревают друг друга своими объятиями и поутру выходят наружу как супруги. А до юрты она была...

— Девственницей! — воскликнула Марта Валерьевна. — Это Марамойка-то!

В землях, населенных племенами огузов, посольство догоняют-таки хазары и мерзкий наемник Абдульхак, но Ахмад Альтаир храбро сражается, убивает всех, кроме наемника, тот спасается бегством, но недолго ему останется стращать мир своей разбойничьей мордой.

Снова путь. Верблюды и лошади идут сквозь ледяной ветер, но продолжают двигаться вперед. На них как снег ложится арабская вязь — текст книги Альтаира. Звучит его голос:

— И отстали от нас многие выехавшие вместе с нами из Багдада. Но мы двигались далее, не сворачивая ни перед чем.

А в Каире у окна стоит Ясмина. Смотрит на звездное небо полными слез глазами. И арабская вязь ложится на ее лицо. Слышен голос Ахмада:

— И нам встретились бедствия, трудности, сильный холод. И мы были близки к гибели...

Ясмина восклицает:

— Ахмад!.. Ахмад!..

В столице огузов Альтаир наблюдает страшное зрелище: казнят мужчину и женщину, наносят им удары ножами, а затем вспарывают животы. Это прелюбодеи, о чем рассказывает правитель Буга, следует разговор о нравственности. У огузов нравы дикие, мужья и жены делают детей в присутствии родственников, но при этом кичатся, что у них измена — редкое явление.

Ясмина просыпается среди ночи, щупает постель.

— На помощь!

Вбегает Лейла, тоже щупает постель Ясмины:

— Начинается, воды отошли. Не волнуйся, все будет хорошо.

Ахмад, ничего не зная о родах своей арабской жены, ласкает русскую, читает ей новые записи:

— В детстве я слышал превеликое множество сказок об удивительных странствиях Синдбада-морехода. И я решил их тоже записывать. Как бы их рассказывает Шахразада царю Шахрияру. Вот послушай: «Во времена халифа Гаруна ар-Рашида, повелителя правоверных, жил в городе Багдаде человек по имени Синдбад-мореход. Всякий раз, отправляясь в далекие странствия и попадая в беду, он сильно раскаивался и давал себе клятву: если только Аллах позволит ему возвратиться в Багдад, то он уж больше из Багдада ни ногой. Но всякий раз, благополучно возвратившись в родной город, Синдбад-мореход вскоре начинал тосковать, забывал о своих клятвах и вновь отправлялся в чрезвычайно опасные путешествия...»

Где-то с середины этого текста голос Ахмада продолжает звучать на фоне того, как Лейла держит на руках новорожденного малыша, передает его измученной родами Ясмине, та улыбается. А караван уже продолжает двигаться по степям под звуки голоса Альтаира. Снега больше нет, кругом весело цветет весна. Навстречу каравану выезжает шайка разбойников. Новая стычка? Как бы не так. Лада бросает главарю разбойников лепешку, тот ловит ее, с недоумением разглядывает и уводит своих головорезов прочь.

— Ну это уж совсем чепуха, — недовольна Марта Валерьевна. — Получается, что Марамойка колдунья.

И вот уже совсем весна, тепло. Путешественники добрались до башкирских степей. Их небольшой караван весело и бойко движется вперед. По нему бегут буквы арабской вязи, и слышен голос Альтаира:

— И вот мы прибыли в страну народа, называемого аль-Башгирд. Мы остерегались их с величайшей осторожностью, потому что они самые безжалостные, более других посягающие на убийство.

Следует смешная сцена. Ахмад едет рядом с проводником-башкиром, у того на груди болтается что-то продолговатое.

— Уважаемый, скажи, что это у тебя на груди деревянное? — спрашивает его Альтаир.

— Это мой бог.

— Твой бог? Но он очень похож на то, чем мужчины делают детей.

— Так и есть. Это оно самое.

— Разве это может быть богом?

— Конечно! Благодаря ему я был произведен на свет. Стало быть, это лучший творец. И потому он мой бог.

— Многие народы до сих пор блуждают во мраке невежественных представлений о мире, — говорит Альтаир. — Таковы же были и арабы до того, как появился Мухаммед. Разве не диким теперь кажется нам древний арабский обычай закапывать живьем первенца, если этот первенец девочка? Да и после того как Мухаммед озарил умы светом истинной веры, этот обычай кое-где сохранялся.

В Каире Ясмина и Лейла нянчатся с ребенком.

— Жалко, что девочка. Я так хотела родить ему сына.

— Э-э-э! — смеется Лейла. — Бывают такие девочки, что только держись.

Караван удаляется, и снова ложится арабская вязь, звучит голос Альтаира: