Чжан Вэй - Старый корабль

Додо вскоре вымотался. Зыркая по сторонам, он искал Цзяньсу, и наконец его взгляд упал на него.

— Ну, вот и посмотрим, на что ты, техник, годишься, — хмуро выдохнул он, злобно выпучив глаза. — Войско обучают тысячу дней, а используют один раз [35] Цитата из трактата древнекитайского стратега Сунь-цзы «Военное искусство». .

— Верно, — согласился Цзяньсу, выпустив клуб дыма. — Я здесь уже долго сижу и наблюдаю, размышляю, как быть. Ни один техник не даст гарантию, что никогда не случится «пропавший чан»…

— Но чан-то пропал, выручай давай! — прорычал Додо. — А не можешь, дуй за старшим братом!

Усмехнувшись, Цзяньсу направился к отстойнику. Под взглядом Додо поплескал раствор стальным ковшом, сам не понимая зачем. Потом ещё раз помешал массу в чане перед собой, посмотрел и крикнул: «Стой!». Смерил температуру ошпаренной фасоли, дал указание снова сменить воду. Додо ходил за ним, как хвостик.

— Сперва надо пять дней поглядеть, — сообщил ему Цзяньсу. — Может, что и нащупаем.

Додо нечего было возразить, и он лишь хмыкнул.

На другой день кислятиной воняло уже на всей фабрике; на третий — из отстойника едко запахло чем-то пригорелым; на четвёртый день все остальные запахи перекрыла вонь, от которой не было никакого спасения. Смердело всё хуже и хуже, люди про себя ахали: «Конец». Заявился хмурый Ли Юймин, партсекретарь улицы Гаодин. Староста Луань Чунь-цзи ругался на чём свет стоит, мол, предпринимаемые меры неэффективны. «Крутой» Додо пошёл на старую мельничку за Баопу, и Цзяньсу подумал, что брат точно не придёт. Увидев его входящим вслед за Додо, страшно удивился и свирепо уставился на Баопу. Будто ничего не замечая, сутуля широкую спину и чуть раздувая ноздри, Баопу стремительно прошёл к отстойнику… Додо своими руками привязал на дверь красную ленту — оберег — и вновь отправился в «Балийский универмаг» за урождённой Ван. Та сидела в безрукавке на подкладке и завтракала. Придерживая двумя руками выпирающий живот, она вошла, остановилась и с необычайной бдительностью, сверкая глазами, огляделась по сторонам. Потом уселась в большое кресло, которое Додо притащил самолично, и крепко зажмурилась.

В течение часа Баопу просидел в углу на корточках, потом скинул одежду, оставшись в одной майке, и принялся с силой мешать раствор в чане. Помешает, отойдёт посмотреть к чану с ошпаренной фасолью или заберётся на площадку над чаном с крахмалом. Так прошло десять с лишним дней. За это время он уходил из цеха только по нужде. Проголодавшись, поджаривал кусок крахмала и ел, а ночью спал, прислонившись к стене. Когда Цзяньсу пытался заговорить с ним, он не откликался. Прошло немного времени, он побледнел, стал хрипеть, глаза покраснели, и с людьми он говорил жестами.

Многих привлекала урождённая Ван. Все смотрели, как раздуваются её припорошенные пылью крылья носа, как ходит вверх вниз кадык, и всё это в молчании. Потом она махнула правой рукой, велела Додо прогнать всех прочь и медленно и ровно заговорила:

— У вражды нет причины, у долга нет должника, без тучек бывает дождь. Седьмого и девятого числа встретишь подлого человека, вьюн поднял муть в воде.

— Подлого человека фамилия случаем не Суй? — всполошился Додо. Урождённая Ван покачала головой и произнесла ещё одну фразу:

— В Поднебесной женщины подлыми делами славятся, женская душа в трещинках.

Чжао Додо, как ни ломал голову, ничего не понял и стал умолять урождённую Ван объяснить дальше, но та ощерила мелкие чёрные зубы и поджала уголки рта:

— Давай молитву за тебя прочитаю. — Закрыла глаза, поджала ноги на сиденье и забормотала. Ни слова было не разобрать, и Додо присел на корточки в сторонке. На лбу у него выступила испарина. Урождённая Ван обладала удивительно способностью долго сидеть и просидела так в кресле до рассвета следующего дня. Вечером слова её молитвы становились тише, и их почти не было слышно, но в глухой ночи, когда всё вокруг затихало, вдруг становились громче. Несколько девиц, прикорнувших недалеко от чана с крахмалом и чана с водой, одна за другой проснулись и, словно во сне, помчались к креслу. Ван сидела неподвижно, среди её заунывного бормотания прозвучало лишь «смелые» — и работницы бегом вернулись на свои места.

Баопу всю ночь провёл у отстойника, и только дождавшись, когда всё пришло в норму и по фабрике разлилось благоухание, вернулся на старую мельничку. Снова разнеслись удары ковшом, снова Наонао принялась промывать лапшу. Чжао Додо за эти десять дней занедужил, голова раскалывалась, ему поставили банки на лоб, от чего остались три багровых следа. Но голова по-прежнему плохо соображала, и он никак не мог понять, то ли ситуацию с «пропавшим чаном» исправила божественная урождённая Ван, то ли простой мирянин Суй Баопу.

Цзяньсу беспомощно взирал, как старший брат вернулся на мельничку. Подождав пару дней, он отправился к нему и не успел войти, как Баопу уставился на него. Цзяньсу этого взгляда совсем не испугался и встретил его с высоко поднятой головой. Баопу стиснул зубы, щека у него подёргивалась, взгляд всё больше леденел.

— Да что опять со мной не так? — изумился Цзяньсу.

Баопу лишь хмыкнул:

— Ты всё прекрасно понимаешь.

— Ничего я не понимаю.

И тут Баопу рыкнул:

— Ты больше десяти тысяч цзиней фасоли псу под хвост пустил!

Побледневший Цзяньсу твёрдо отпирался. Он объяснял, в чём дело, а губы его тряслись от волнения. В конце концов он презрительно усмехнулся:

— Я и правда хотел так сделать. Но вот случая не представилось. Это и впрямь знамение небесное.

Баопу словно не слышал его слов:

— Знаю я твой норов. Как не знать! Я у себя на мельничке давно чувствую, что может настать такой день. Ты на такое, ой, как способен!..

Тут Цзяньсу, не выдержав, перебил его:

— Говорю тебе, не я это! Не я! Узнав, что «чан пропал», я обрадовался страшно, но и удивился… Пока бежал на фабрику, всю дорогу думал: «Вот ведь знак свыше!»

Баопу, который встал помешать фасоль, так и замер с деревянным совком в воздухе. И, обернувшись, пристально посмотрел на Цзяньсу. Тот аж ногой топнул:

— Ну зачем мне тебе врать? Я же тебе только что сказал: да, я искал случая это сделать. Но на этот раз это не моя работа.

Закусив губу, Баопу пошёл мешать фасоль. Потом снова уселся на свою квадратную деревянную табуретку, закурил, глянул в маленькое оконце и заговорил будто сам с собой:

— Но я уже записал этот должок на счёт семьи Суй. Тебе я верю, это не твоих рук дело. Но всё равно считаю, что в этом вина семьи Суй, и это недостойно Валичжэня… — Баопу говорил всё тише и тише.

— Это почему ещё? — возмутился Цзяньсу, глядя на его подёрнутые сединой волосы.

— Потому что ты это уже задумал, — покачал головой Баопу.