Чжан Вэй - Старый корабль

Он попивал прохладное вино, сидя на большом глиняном тигре. В помещении царил неясный полумрак, за окном понемногу светало, и внутри становилось теплее. Он прихлёбывал вино, уставившись за дверь. Вспомнился вечер, когда они пили вместе с дядюшкой. Стояла такая же тишина, как сегодня, весь Валичжэнь спал… Донеслись неясные шаги, и Цзяньсу отставил чарку. За дверью мелькнула чья-то тень, и он выскочил на улицу. Выбежав, он разглядел, что это Наонао, и окликнул её. Она остановилась, увидела Цзяньсу и, растягивая слова, проговорила:

— Чего надо?

Сделав шаг вперёд, Цзяньсу неловко произнёс:

— Заходи, вина выпьем!

Наонао расхохоталась, но пошла за ним. Шагала она резвее, чем он, вошла первой, запрыгнула на прилавок, уселась на глиняного тигра, на котором сидел Цзяньсу, и пробормотала:

— Если скачешь верхом на тигре… [44] Часть поговорки «Если скачешь верхом на тигре, трудно остановиться».

Цзяньсу никак не думал, что она настолько остроумна, что говорит пословицами, и не спускал с неё глаз. Волосы она распустила на плечи, на ней была светлая, очень мягкая одежда, на ногах шлёпанцы с красной пластиковой подошвой. Наверное, работала не в ночную смену — чёрные глаза живо поблёскивали, блеск шёл и от лица.

— Ты ведь не в ночную смену? — спросил он.

— Болею я, — хихикнула она, болтая ногами и чуть опустив голову.

Цзяньсу ничуть не поверил и налил ей вина. Она тут же пригубила и закашлялась. Закашлялась так, что всё лицо покраснело, покраснела даже белоснежная шея.

— Болею я, — повторила она. — В теле жар, лежишь на кане — не заснуть, вот и встала пораньше… мать-перемать!

Услышать ни с того ни с сего ругань из уст симпатичной девушки было забавно. А Наонао продолжала:

— Ты тоже всю ночь не спал, по глазам видно! Но глазки твои красивые, мать его, правда красивые. — И снова засмеялась.

В груди у Цзяньсу запылало, и он сделал глоток. Наонао тоже отпила вина и вздохнула:

— Твоя болезнь в чём-то схожа с моей. Мне когда не уснуть, со злости всё одеяло ногами скину. Так и хочется изругать кого-нибудь…

— Так изругай меня, — предложил Цзяньсу.

— Не подходишь ты, — отмахнулась Наонао. — Вот вышла из дома, присела ненадолго у подставки для тыквы-горлянки, потом пошла по улице. Хотела побыть одна. Вот скажи, Цзяньсу, не странное ли дело? Бывает, человеку так хочется побыть одному, подумать о том о сём, пораскидывать умом обо всём подряд. Человек — штука занятная. Взять, к примеру, тебя, Цзяньсу, таков ли ты? Ты вот молчишь. Но я знаю, каков ты — белолицый, ни кровинки в лице, большие чёрные блестящие глаза. Ноги длинные хоть куда. Знаю, что такие ничуть не покладистые, но мне это не страшно. Ты меня побаиваешься, а я тебя нет. Я никого не боюсь. Нет, одного человека может и боюсь. Боюсь так, что шевельнуться не смею. Человек, которого я боюсь, мне нравится, вот я и не смею шевельнуться. А раз не смею, он может делать всё, что угодно. Я и боюсь, что он ничего делать не хочет. Именно этого и боюсь. Иногда так хочется взять палку и заехать ему по спине. Вот было бы здорово свалить его на землю! Но это всё пустые фантазии. Я уже говорила, что, как увижу человека, которого боюсь, так уже и шевельнуться не смею. Как быть, Цзяньсу, скажи? Хотя ты не знаешь, зря спрашиваю. Ты ведь такой глупый!..

Из-за выпитого она столько всего наговорила, кое-что и не разберёшь. Цзяньсу чувствовал, что вино как нарочно взыграло в нём, и его охватил невыносимый жар.

— Вот меня ты и боишься! — выпалил он.

— Тебя не боюсь, — хихикнула, покачав головой, Наонао. — Это ты сам придумал. Ты просто не позволяешь мне бояться. Я дам тебе оплеуху, а ты не посмеешь ударить в ответ. Понимаешь? Боишься ты не многих, но меня боишься. Ты самый красивый мужчина в Валичжэне, волосы такие чёрные, так славно их погладить, так славно…

Цзяньсу растерянно смотрел на неё, и глаза его затуманивались.

С язвительной усмешкой на губах она и впрямь начала гладить его по голове. Цзяньсу трясло, подёргивались уголки губ. Он замер на прилавке, закрыв глаза. Рука гладила как-то небрежно, но сердце чуть не выпрыгивало из груди. Потом рука убралась. Цзяньсу открыл глаза, перед ними вспыхивали искорки. Протянув длинные руки, он одним махом поднял Наонао с прилавка, лихорадочно ища её губы. Он целовал её, гладил по спине. Перед его взором возникла девчушка, срезающая колючки, пахнуло свежей травой. Он прижимался лицом к её волосам, трогая прядку за прядкой. Тело Наонао мягкое, губы уворачиваются с каким-то странным звуком. Потом она дёрнулась всем телом и замерла, не отрывая губ ото лба Цзяньсу, а руками держалась всё крепче. Через какой-то миг руки ослабили хватку, и она с силой оттолкнула Цзяньсу. Тот с криком «Наонао!» крепко обхватил её, прижимаясь к её груди. Он гладил её шею, устремляясь ниже к ещё более гладкой коже, тяжело дыша и негромко постанывая. Наонао вырывалась, пнула его, а потом закатила злобную оплеуху. Цзяньсу отпустил её, весь в поту. Пот капал со лба, но он его не вытер и присел на корточки… Оба молчали, наблюдая, как на прилавке появляются лучики света.

Прошло довольно много времени, прежде чем Наонао заговорила:

— Одного человека я и боюсь. Я боюсь того мужчину, что молча сидит на старой мельничке. Это твой старший брат.

— Что? — вырвалось у Цзяньсу.

— Я говорю, это твой старший брат.

Она встретила его изумлённый взгляд без всякого страха. По тому, как она смотрела, он понял: только что сказанное ею — правда. И опустил голову, глядя на ноги. А Наонао неспешно продолжала, словно обращаясь к далёкому человеку на мельничке:

— …Вот настоящий герой с красным лицом [45] В китайском традиционном театре актёр в красном гриме — герой или верноподданный сановник. . Сидит там с утра до вечера, как скала. Но это если смотреть со спины. Лица не видно, глаза у него такие же красивые, как и у его младшего брата, но взгляд тяжёлый: глянет, так запомнишь на всю жизнь. Я когда засыпаю, думаю об этих глазах, о большой широкой спине. Хочется забраться к нему на спину и выплакаться, унестись на ней к небесам. Тебе вот скажу — я хотела бы ударить его сзади, да куда там, духу не хватит! Он мне вмажет так, что я от его ладони на пару чи отлечу. Это по мне, если этот большой мужчина приложится своей большой рукой. Вот уж где силушка, вся в душе спрятана, поэтому его и не забыть…

— Понятно, — пробубнил Цзяньсу, слыша себя словно со стороны.

— Ничего тебе не понятно, — так же неторопливо продолжала Наонао. — Я была раз в его объятиях, когда на старой мельничке только что установили оборудование. Он испугался, что я поранюсь, вот и взял меня на руки, а там было много народу. Силища неимоверная, легко взял на руки и так же легко опустил. Всё запросто, силы хоть отбавляй. Ему в этом году сорок с лишним, а щетина чёрная-пречёрная… Но вот боюсь его. Это я-то, — и боюсь сорокалетнего мужчину! Надо ли удивляться, что в народе меня «беспутной» кличут. Ты, Цзяньсу, теперь понимаешь, что значит «беспутная»? А? Что это значит? — И она расхохоталась.