Такэо Арисима - Женщина

– Мне стыдно, что в первый же день нашей встречи я рассказываю вам обо всех этих вещах, – он через силу улыбнулся. – Но в последнее время я действительно вел тяжелую борьбу. Едва наскреб денег, чтобы приехать сюда встретить вас. – На груди его, однако, блестела массивная золотая цепочка, пальцы были украшены драгоценными кольцами. Взглянув на одно из них – золотое, которое Кимура получил от нее в день помолвки, Йоко вспомнила, что своего кольца не носила, и поспешно спрятала руку под покрывало, натянув его до самого подбородка. Словно следуя за ее рукой, Кимура наклонился к самому лицу Йоко.

– Йоко-сан!

– Что?

«Снова любовная сцена», – с легким раздражением подумала Йоко, но не решилась отвернуться и почувствовала неловкость. К счастью, в эту минуту раздался стук в дверь, и вошел Курати. Йоко встретила его веселым взглядом:

– А, вы весьма кстати. Простите меня за мое недавнее поведение. Лезла какая-то чепуха в голову, и я покапризничала. Мне очень неловко… Вы, как всегда, заняты?

Курати, подхватив ее полунасмешливое-полушутливое замечание, сказал:

– Я обнаружил, что из-за Кимура-сан забыл об одной важной вещи. В Виктории на ваше имя была получена телеграмма от Кимура-сан, но в суматохе я забыл передать ее вам. Виноват. Я ее измял…

Он вынул из кармана скомканную телеграмму с прилипшими к ней крошками табака. Кимура с недоумением и подозрением смотрел на Йоко. Ведь она сказала, что читала телеграмму. Это была мелочь, но Йоко несколько смутилась. Однако через мгновение она взяла себя в руки.

– Господин Курати, что это с вами сегодня? – воскликнула Йоко, незаметно подмигнув Курати. – Ведь я тогда же и прочла телеграмму. – Он сразу понял, в чем дело, и поспешно ответил, стараясь попасть в тон:

– Разве? Ах, да, да… Экий я болван беспамятный, Ха-ха-ха.

Переглянувшись, Курати и Йоко расхохотались. Кимура посмотрел на них и тоже рассмеялся. Тогда Курати и Йоко еще громче захохотали. Они, как дети, наслаждались тем, что даже при Кимура так легко поняли друг друга.

Но это забавное происшествие нарушило течение беседы. Преувеличенная веселость Йоко и Курати по столь незначительному поводу, по-видимому, озадачила Кимура. И Йоко решила, что сейчас ей лучше всего остаться наедине с Кимура и направить разговор в нужное русло. Она приняла серьезный вид и, достав из-под подушки письмо Кото, передала его Кимура.

– Это вам от Кото-сан. Я ему очень признательна, хотя он иногда раздражал меня своей наивностью. Я просила его устроить моих сестер в школу, но на душе у меня все равно неспокойно… Достается ему сейчас, наверное, от моей родни. Я так и слышу их бесконечные споры…

Разговор наконец коснулся знакомых вещей, и Кимура успокоился. Он всячески старался подчеркнуть, что именно ему, как жениху, принадлежит право беседовать с Йоко, и, не обращая внимания на Курати, стал разговаривать с нею о самых разных вещах. Курати постоял минуту-две, выжидая, как развернутся события дальше, потом вдруг вышел из каюты, сказав:

– Извините, я сейчас.

Метнув на него быстрый взгляд, Йоко заметила, как странно вытянулось его лицо.

Верный себе, Кимура весьма церемонно попросил прощения и распечатал письмо Кото. Оно было написано на нескольких листах линованной бумаги убористым почерком, и Кимура читал его довольно долго. Лежа на спине, Йоко прислушивалась к крикам грузчиков на палубе и наблюдала за Кимура. Он читал внимательно, чуть сдвинув брови, лицо его выражало то муку, то сомнение. Прочитав, Кимура облегченно вздохнул и отдал письмо Йоко.

– Прочтите, он разрешает.

Йоко не очень хотелось читать, но любопытство взяло верх, и она стала пробегать строчку за строчкой.

«Я никогда еще не оказывался в таком странном положении. После твоего отъезда я собирался взять на себя ответственность за Йоко-сан, но это мне не удалось. Если позволишь мне говорить откровенно, то скажу тебе, что вряд ли ты завладел ее сердцем. Мне, можно сказать, еще не довелось познать тайны женского сердца, но коль скоро мои предположения, к несчастью, окажутся правильными, то любовь Йоко-сан к тебе – если ее вообще можно назвать любовью – не заняла всего ее сердца. Я подумал было, что это женская тактика, но не знаю, так ли это.

В обществе молодых женщин я странным образом теряюсь и слова не могу толком сказать. Но с Йоко-сан я чувствовал себя совсем иначе, с нею легко говорить. Почему? Это загадка для меня.

Йоко-сан и в самом деле богато одаренная натура, в этом ты прав. Но есть в ней какое-то уродство, не правда ли?

Говоря откровенно, я очень не люблю подобных людей, но именно к ним меня и влечет. Очень бы хотелось разрешить это противоречие. Будь снисходителен к моей простоте. Йоко-сан, наверно, когда-то сбилась с пути. Почему же она так спокойна?

Бог ничего не дал дьяволу, кроме дьявольской красоты. Вот я и думаю, не дьявольская ли красота у Йоко.

Виноват, виноват. Я, кажется, пересолил и говорю дерзости.

Иногда я ее ненавижу, а иной раз, как это ни странно, очень, очень жалею. Йоко-сан, пожалуй, разозлится, если прочтет эти строки. Она не любит, когда ее жалеют, хоть и заслуживает жалости.

Я не понимаю Йоко-сан и удивляюсь той уверенности, с которой ты выбрал ее себе в жены. Но раз уж так случилось, я думаю, тебе нужно во что бы то ни стало постараться понять ее. Молю Бога, чтобы жизнь ваша была полна счастья».

Изобразив на лице крайнее презрение, Йоко вернула письмо. Лицо Кимура выражало напряжение, он силился понять, какое впечатление произвело на Йоко прочитанное.

– Ну, что вы скажете об этом? Йоко иронически усмехнулась:

– Да ничего особенного. В письме, пожалуй, Кото-сан выглядит несколько умнее, чем в жизни.

Кимура, судя по всему, не собирался прекращать интересующий его разговор, Йоко это надоело, и она весьма сурово сказала:

– Кото-сан волен думать все что угодно. Но вы, я надеюсь, с тех пор как обручились со мной, верите мне, понимаете меня?

– Конечно! – с жаром ответил Кимура.

– В таком случае о чем же говорить? Он, видите ли, не понимает меня… Но будь я доступна его пониманию, чего бы я стоила? Впрочем у вас, быть может, есть какие-то сомнения на мой счет?

– Нет, нет…

– Это правда? Должна вам сказать, что, раз приняв решение, я обычно стою на своем до конца. И потом, ведь я живой человек. Выискивать разные мелочи и порицать за них можно сколько угодно. Стоит только начать. Но ничего нет глупее этого занятия. Своенравная и капризная женщина умрет от тоски, если все время копаться в ее душе. Я стала такой потому, что все, словно сговорившись, старались приписать мне самые дурные качества. Когда я думаю, что, быть может, и вы один из этих людей, мне становится грустно.

Глаза Кимура заблестели.