Такэо Арисима - Женщина

– Вы – соломенная кукла, [35]которую ночью несут в храм, – как-то раз вырвалось у нее. Видя, что он удивлен и пытается вникнуть в смысл ее слов, она истерически расхохоталась, из глаз медленно покатились беспричинные злые слезы.

Ей казалось, что, расставшись с Кимура, она сможет сбросить с себя прошлое, подобно тому как змея сбрасывает кожу.

Иногда у нее появлялось искушение показать Курати, до какой степени послушен ей Кимура. Она говорила Кимура дерзости и заставляла выполнять все ее прихоти. Порой Курати даже становилось жаль Кимура, и он пытался умиротворить обоих.

Однажды Йоко, усадив Кимура рядом с собой, рассказывала ему подробности своего отъезда из Токио. В это время вошел Курати. Йоко сразу преобразилась.

Прошу вас, пересядьте! – сухо сказала она Кимура, указав глазами на диван, и обратилась к Курати: – А вы, пожалуйста, сюда! Сегодня, кажется, чудесная погода… Что это за грохот слышится временами? Как гром… Так раздражает!

– Это багажные тележки.

– А… Я слышала, будет много пассажиров.

– Да, и некоторых из них я немного знаю.

– А вчера у вас опять была та красивая женщина? Вы так и не зашли ко мне поболтать.

Эти неосторожные слова, сказанные без малейшего стеснения, смутили даже Курати; ничего не ответив, он обратился к Кимура, пытаясь переменить тему разговора:

– Ну, что вы скажете о происшествии с Мак-Кинли? Ужасная история, не правда ли?

«Эдзима-мару» находился еще на пути в Сиэтл, когда президент Мак-Кинли был убит выстрелом из пистолета; сейчас вся Америка только об этом и говорила. Кимура знал подробности происшествия из газет и от знакомых и принялся было с охотой рассказывать, но Йоко сухо оборвала его, обратившись к Курати:

– Вы, кажется, перебили даму? Такими уловками меня не проведешь. Кто же эта красивая женщина? Хотелось бы мне взглянуть на чистокровную американку. Познакомьте меня с ней. Приведите ко мне. Все остальное меня не интересует, а вот на нее я просто жажду посмотреть. По правде говоря, Кимура в таких делах не очень-то смыслит… – Она пренебрежительно посмотрела на Кимура. – Скажите, Кимура-сан, вы не завели себе здесь подругу, так называемую Lady Friend?

– Да разве можно без этого? – громко поддакнул Курати, словно знал всю интимную жизнь Кимура.

– Значит, вы не скучали, верно, Кимура-сан? Курати-сан, хотите послушать, как Кимура-сан просил моей руки? Он сидел прямо, не шелохнувшись, а разговор вел в таком тоне, словно готов был бороться не на жизнь, а на смерть. Моя мать в это время лежала в постели, тяжело больная. И он сказал ей, моей матери, какие-то слова, которые я не должна забывать… Постойте… А, да, да…

Искусно копируя интонацию Кимура, она продолжала:

– «Пусть Бог меня накажет, если какая-нибудь другая женщина затронет мое сердце…» Что-то в таком духе…

Кимура покраснел и пристально, с укоризной смотрел на Йоко. Ревизор через плечо бросил взгляд на Кимура и с громким смехом обратился к нему:

– Ну, Кимура-сан, в таком случае вы, наверно, уже изрядно согрешили перед Богом.

– Вы, очевидно, судите о других по себе, не правда ли? – выдавил, кисло улыбаясь, Кимура. Лицо его, по-прежнему хмурое, выражало недоумение. Он не знал, как относиться к словам Йоко: они были чересчур легкомысленны, чтобы принять их за насмешку и выбранить ее в присутствии чужого человека, и в то же время слишком резки, чтобы обратить все в шутку и посмеяться. Йоко со злорадством следила за выражением лица Кимура, по которому словно разлилась желчь. У нее было такое чувство, будто она выпила какое-то освежающее лекарство, протолкнувшее давно стоявший в груди комок.

Курати вскоре ушел, и Йоко снова усадила Кимура, угрюмого и мрачного, рядом с собой.

– Ну, не противный ли этот господин! С ним больше не о чем говорить. Вам, наверное, было неприятно слушать? – Она льстиво и кокетливо смотрела на него снизу вверх, как только что смотрела на Курати. Но Кимура был слишком расстроен, чтобы сразу успокоиться. Йоко показалось, что он умышленно стремится подавить ее своей серьезностью. В душе насмехаясь над Кимура, она по-прежнему ласково смотрела на него. Кимура хотел высказать какие-то опасения, но не решался, боясь невзначай обнаружить свои истинные чувства. Разговор то и дело обрывался, так продолжалось еще с полчаса. Наконец он решился:

– Значит, ревизор и вечерами заходит к вам?

Ему не удалось сохранить равнодушный тон, голос его дрогнул. Глядя на него с участливой улыбкой, как на глупое животное, попавшее в капкан, Йоко возразила:

– Мыслимое ли это дело на таком маленьком пароходе? Подумайте сами! Я ведь о чем говорила? Ревизор и его приятели сейчас свободны, каждый вечер собираются в столовой, пьют, болтают всякий вздор. А мне все слышно. Вчера Курати там не было, вот я и решила подтрунить над ним. Дело в том, что в последнее время на пароход зачастили женщины сомнительной репутации, шумят, надоедают… Хо-хо-хо, а вы уж невесть что вообразили.

Кимура не знал, что и думать. Он вообще потерял всякую надежду разобраться в том, что говорила Йоко. А она невинно улыбалась, затем вдруг ловко возобновила разговор, прерванный приходом ревизора, и принялась рассказывать дальнейшие подробности своего отъезда из Токио.

Так, повинуясь капризу, Йоко создавала недоразумения и сама же их устраняла. Она не могла отказать себе в удовольствии поиграть человеком, которого крепко держала в руках, как играет кошка мышью. Порой при одном лишь взгляде на Кимура она едва не дрожала от ненависти и тогда, ссылаясь на болезнь, прогоняла его. Оставшись одна, Йоко в припадке ярости швыряла на пол все, что попадалось под руку. «Теперь я все ему скажу. Незачем держать возле себя человека, который не годится даже для игры. Нужно объясниться, я хочу, чтобы душа моя была чиста». Но в то же время Йоко, как опытный тактик, не забывала и о практической стороне жизни. Пока она прочно не завладела Курати, было бы неосмотрительно упускать Кимура. «Не торопись снимать сандалии, пока не знаешь, где будешь ночевать», – вспомнила она слышанную в детстве от матери поговорку и невесело усмехнулась. «Да, это верно, Кимура пока нельзя бросать», – без конца твердила она себе.

Однажды Йоко получила письмо из Соединенных Штатов. Она удивилась. Как будто некому было писать ей сюда, на пароход. Она хотела вскрыть письмо, но потом раздумала и передала его Кимура, нарочно, чтобы дать ему в руки оружие: ей было интереснее сражаться безоружной. Какую еще новую неразрешимую задачу ей предстоит решить? Йоко ждала с замиранием сердца. Оказалось, что письмо от Ока, он сошел на берег, на ходу попрощавшись с нею. Скверным почерком, который так не гармонировал с его внешним и внутренним обликом, Ока писал: