Такэо Арисима - Женщина

– Может быть, я сам во всем виноват, – заговорил наконец Курати глухим голосом. – Одно время у меня было очень туго с деньгами. Но потом я подумал: жизнь я знаю, опыта у меня хватает, – и взял себя в руки. «Глотаешь яд – глотай и бутылку», – решил я и, – тут Курати огляделся вокруг и понизил голос, – ввязался в это дело с союзом. Эти ребята-лоцманы сами делают для себя подробные морские карты и расположение укрепленных районов знают лучше даже, чем специалисты. Ну мы и начали раздобывать эти карты. И хотя получаем меньше, чем надеялись, на пропитание хватает с избытком.

Страх сдавил горло Йоко. Она вдруг поняла, почему в последнее время к Курати зачастили всякие подозрительные иностранцы. Заметив ее испуг, Курати догадался, что она верно истолковала его слова, и на лице его появилась дьявольская ухмылка. Отчаянная дерзость и сила были в его глазах.

– Тебе противно? Да, ей было противно.

Она к самой себе испытывала отвращение. Йоко казалось, будто она на судне, которое вот-вот может пойти ко дну со всеми ее спутниками. Изменник, предатель – так, наверно, назовут Курати. Ей захотелось быть подальше от него. Но это длилось лишь мгновенье. Может, попытаться спасти Курати от этой страшной опасности? Однако велико было искушение столкнуть его в пропасть. Доброта Курати вызвала в Йоко удивление, смешанное со страхом. Пусть Курати презирает ее за двойную игру, Йоко не боится. Зато она увидит, до какой степени падения, до какого бесчестия способен дойти ради нее Курати, и тем насытит свою вечно голодную душу. Ей казалось, что тогда он будет любить ее еще крепче, а ради этого Йоко готова была на любые жертвы. Разве стоило презирать Курати только из-за его дел? Она быстро успокоилась. С лица исчезло выражение испуга, губы тронула чувственная обольстительная улыбка бездушной кокетки.

– Ты напугал меня немного… Но я на все готова. Курати уловил скрывавшуюся за ее словами глубокую взволнованность.

– Ладно, мы поняли друг друга. Кимура… Из Кимура тоже выжимай деньги, все равно. Раз уж мы пали, нам нечего терять. Йо-тян… Жить!

– Жить! Жить! Жить!

Йоко с силой привлекла к себе Курати. Они услышали, как с грохотом полетело на пол все, что стояло на столе, потом вселенная потонула в пламени, лишенном цвета и звука. Буйное, все сокрушающее вожделение овладело ими. Йоко не знала, где она – в раю или в аду. Было ли в мире что-нибудь еще, кроме этого высшего блаженства, которое все обращало в прах, сжигало в пылающем, пляшущем пламени. Йоко прижалась к Курати с ощущением какой-то острой и в то же время сладкой боли и в озорном опьянении крепко впилась зубами ему в руку, чуть повыше локтя, ощутив при этом, как распалено его крепкое тело…

Проснулась Йоко лишь в двенадцатом часу. У нее было такое чувство, словно ее вытащили из недр земли на поверхность. Курати спал как мертвый. Ставни из криптомериевого дерева отсвечивали полупрозрачным ярко-красным светом. Солнце, наверно, поднялось уже высоко, стояла отличная ясная погода. В комнате висел сладковато-кислый запах сакэ и табака, лучи света, проникавшие сквозь щели, прорезали полумрак прозрачными янтарными полосами. Даже Курати, у которого энергия била через край, а кипучая деятельность, казалось, не прекращалась даже во сне, всегда багрово-красный Курати в это утро был мертвенно-бледным, на обнаженных руках его змеились болезненно-синие вены. У Йоко кружилась голова, ей было невыразимо жутко, как убийце, опомнившемуся после совершенного злодеяния. Она потихоньку выскользнула из комнаты.

От ярких лучей полуденного солнца глазам стало больно. Йоко зажмурилась. Лишенный влаги воздух сушил горло и затруднял дыхание. Йоко покачнулась и прислонилась к стене у входа. Словно защищаясь от удара, она закрыла лицо руками и наклонила голову.

Избегая прохожих, Йоко вышла к морю. Приближалось время полнолуния, и оно отступило далеко от берега. Перед глазами открылась равнина, напоминающая болото, солнце блестело на сухих листьях тростника. В природе ничто не изменилось; люди трудились, как обычно. Йоко то разглядывала илистое дно, обнажившееся после отлива, то поднимала глаза к синему небу, покрытому чешуйками облаков. Если все происшедшее вчера – правда, тогда то, что она видит сейчас, – сон. Если же все это – явь, тогда происшедшее вчера должно быть сном.

Йоко рассеянно созерцала открывшуюся ей картину. Она постепенно приходила в себя, но головная боль и головокружение усилились. Заныла поясница, плечи онемели, застыли ноги.

Нет, вчерашнее не было сном… И то, что она видит сейчас, тоже не сон… Как это жестоко, как жестоко! Почему мир не переменился со вчерашнего вечера?

Найдет ли она для себя место в развернувшейся перед ней мирной картине? С болезненной остротой ощутила Йоко глубину омута, в котором увязла. Она опустилась на корточки и горько заплакала.

Перед ее внутренним взором открывался только один путь, темный и мрачный, и ворота к покаянию на этом пути были накрепко заперты.

Когда Йоко взяла к себе сестер, занялась их образованием и воспитанием и почувствовала за них ответственность, словом, стала хозяйкой дома, в ней пробудился инстинкт жены и матери. Теперь к Курати ее привязывала не только плотская любовь, она все больше и больше ценила в нем человека. Казалось бы, наступило наконец счастливое благополучие. Но Йоко не могла не замечать, что Курати постепенно от нее отдаляется. Йоко тоже испытывала неудовлетворенность. То ли Курати привык к ней, то ли просто охладел, во всяком случае, в нем не было прежней страсти. И, осознав это, Йоко впала в глубокую печаль. Могла ли она допустить, чтобы осыпались цветы любви, которой она посвятила всю себя без остатка? В ее любви не должно быть зенита. У нее еще хватит сил, чтобы с легкостью взобраться на гору, как бы ни был крут подъем. И пока огонь в ней не угас и силы не иссякли, она не станет сидеть сложа руки и довольствоваться созерцанием окружающего ее будничного пейзажа. Она будет взбираться на вершину вечно, но никогда ее не достигнет. Пусть всегда будет как в тот день на «Эдзима-мару», когда ее обожгла буйная, всесокрушающая, почти божественная страсть Курати.

Ночь в Такэсиба напомнила Йоко жизнь на «Эдзима-мару». И если бы наутро она оказалась мертвой, это было бы прекрасно. Однако, проснувшись, она уже не думала о смерти. Неутолимая жажда наслаждений сделала Йоко малодушной. Она без сожаления отдала бы все, чтобы снова и снова испытать самозабвенную радость удовлетворенного желания. Она пожертвовала даже своей недоступностью, самым сильным соблазном, на какой только способна женщина, не опасаясь оказаться в глазах Курати существом еще более низким, чем продажная женщина. Они стремились вырвать друг у друга как можно больше чувственных радостей; что могло бы показаться добровольным самоумерщвлением. Они медленно разрушали себя физически и духовно.