Иби Каслик - Худышка

«Давай же, мы почти на месте».

Я медленно добираюсь до двери, стараясь не слушать ее приказов, стараясь держаться подальше от края крыши. Наконец я доползаю до двери, кладу руки на ее гладкую поверхность и подтягиваюсь вверх. Меня прорезает боль, шея качается на позвоночнике, а пустота, которая когда-то была моим желудком, слипается, и все мое тело складывается, как аккордеон.

Когда я вытягиваю его вверх, все ощущения исчезают. Я тянусь пальцами к щели между кирпичной кладкой и металлической рамой двери, просовываю их, царапая кожу. Потом я замечаю, что тучи расходятся, и вижу, как в просвет выглядывает первая ночная звезда. Ты бы ее не пропустил, если бы не смотрел в другую сторону.

«Где же твои спасители?»

«О ком это ты?»

«О твоей сестре, матери, Соле».

«Молчи, они придут. Смотри, смотри, вон звезда. Смотри внимательно».

Между песнями и криками у меня в голове я слышу автомобильные гудки, музыку, которая просачивается из квартир и машин. Я слышу, как девчонки обсуждают по телефону планы, как течет вода в душевых кабинках. Звуки ночи смешиваются. Лед бросают в пустые стаканы, в первый долгожданный раз после тяжелого трудового дня.

И в ночи больше нет холода, а от асфальта исходит, поднимается теплая масса, словно какой-то невымерший динозавр, желающий вернуть свое величие. Я запрокидываю голову до самого позвоночника и снова смотрю на ту единственную звезду, которая светит на меня, а я вишу между небом и землей. Пытаясь не свалиться с края вертящейся земли, я мягко отцепляю руки и подползаю к внешнему выступу крыши.

«Нет».

Я ползу вдоль края крыши, и мокрые камешки прилипают к лицу и рукам, и сырой гудрон пристает к ладоням, как жвачка. Мокро, должно быть, я вымокла насквозь. Выступ крыши врезается мне в бедро, будто нож разрезает бифштекс. Смутное ощущение боли помогает ногам толкать меня дальше по крыше, через сигаретные окурки, стекла и банки из-под газировки. Я останавливаюсь и дергаю себя за клочки волос, чтобы стряхнуть оцепенение, чтобы почувствовать что-нибудь другое. Я цепляюсь за бетон, у меня на зубах скрипят камешки, я отталкиваюсь ногами, пусть запутанная машина моего организма разбирается сама.

«Ну-ка, доктор, как это называется! Давай – сломанная ключица, порванные ткани, проколотое легкое».

«Когда-нибудь людей будут делать из стали, но пока, возможно, мне придется сломать кости».

Потом ее голос. Нежный.

«Закрой глаза».

Меня рвет на крыше, я слышу, как рвота плюхается на тротуар. Я сую руку в рот, чтобы достать ядовитый вкус жирной еды и желчи.

«Я думала, мы с тобой в одной команде…»

«Разве ты не этого хотела? Разве ты не хотела убить меня?»

Я бью себя в грудь, чтобы вбить немного воздуха. Потом поднимаю свое несчастное рваное тело на четвереньки. Кругам мокро от старого дождя, от слизи, крови, желчи. Папа, папа, мне сегодня плохо, не смотри на меня, пока я тут. Я свисаю с края, у меня дрожат локти, подколенные чашечки вспотели. Мелькает вспышка, освещая мир костяным белым светом, и на миг я все вижу: белье висит в небе, любовники на пожарных лестницах, прижатые к перилам, мокрые кошки дрожат под летним дождем. Я вижу ее, наверху, в середине неба, она смотрит на меня.

«Все паршиво в этом мире. Удовольствия не осталось нигде».

И когда она говорит это, я чувствую, как город кренится, чувствую, как он вырастает из-под кончиков пальцев. Я смотрю вниз, земля снова вспыхивает, я вижу, как лежу, распластанная внизу, чувствую, как моя голова падает вперед, и потом вижу, как я смотрю на себя – разбросанные на тротуаре кости в старом городе.

Моя голова тяжело падает. Я непонятно как прилипла к краю крыши, припечатана к нему дождем и потом, у меня закатились глаза, но я вижу, я уже почти там, на земле, на задах города. Потом я чувствую снизу прилив тепла, руку у себя на губах, она пытается разжать мои челюсти.

«Чертов Соломон! Всегда он все портит».

Меня поднимают вверх, вверх, словно уже покойника, я слабо стукаюсь головой и складываюсь в теплой плоти. Я готова, хочу я сказать, обнимая руками его крепкое тело.

И пот холода больше нет, яркий свет пробивается сквозь веки, электрошоковые синапсы шипят, как экран старого телевизора.

Его рука берет мои волосы горстью, и они отпадают, как шерсть линяющей кошки под озоновым ветром. «Видишь! У меня еще осталась плоть!» – хочется мне сказать, сказать своими острыми зубами, чтобы остаться в этих крепких руках до утра, потому что вдруг мне расхотелось умирать.

«Помни, ты умрешь, когда я умру».

«Еще рано».

Сегодня я еще не принадлежу земле, я пока еще немного человек. Я не разрозненные конфеты и пирожные, не ободранные кости в изломанной куче на тротуаре, я не принадлежу к городским мертвецам, синяя, с вывернутыми руками, раздробленными в порошок костями, пока рано. Я закатываю глаза, отворачиваясь от эпицентра взрыва, вижу ядерное зарево неба в черной кайме. Облака разошлись, и моя звезда больше не одинока.

Видишь. У нее теперь два друга, они поблескивают над ней, как дорожные метки.

На последнем марше лестницы Сол уже перепрыгивает через две ступеньки, и еще до того, как он успевает добежать, дверь с грохотом распахивается от ветра. Я мчусь за ним, и сначала мы ничего не видим, кроме желтых полосок света в небе и ползущих машин внизу.

И вдруг вот она, она ползет по краю крыши, как гигантский червяк. Сол медленно подходит к ней.

Она показывает себе на грудь и открывает рот, но не издает ни звука.

Сол берет Жизель прямо в ее мокром одеяле. Она обнимает его за плечи, смотрит ему в лицо, но как будто не видит.

– Все кончилось, малыш, – тихо говорит он, гладя ее брови.

Она свешивает ноги с его руки, она готова, чтобы он ее нес, а сверху на нас мягко падает дождь.

Сначала ее подсоединили к капельнице, обработали внешние повреждения – царапины, синяки, простуду от уличного холода, – а потом уж взялись за все остальное. У Жизель пневмония, и это плохо.

Рано утром Сол отвозит меня домой, и мы сидим в его жаркой машине, которую он остановил перед нашим гаражом. Он закуривает, вертит в руках ананасовый освежитель воздуха, купленный в больничном киоске.

У него звонит мобильный, он смотрит на номер и ставит локоть на приоткрытое окно. Он откашливается, как будто собирается что-то сказать, но молчит. Когда я рядом с ним, у меня появляется ощущение какой-то нормальности. И я чувствую, что наконец-то то, что было между нами, как натянутая до предела проволока, навсегда исчезло.

Сол подносит пальцы к губам. Глядя прямо вперед на зеленый гараж, он шепчет:

– Как у нее хватило сил?

– На что?

– Как у нее хватило сил уйти из больницы, пройти половину города и залезть на крышу, да еще в грозу?