Алексей Рыбин - Фирма

– То работать только с вами. Так?

– Давай смотреть правде в глаза…

Трель радиотелефона остановила Гольцмана на полуслове.

– Алло? Привез? Отлично!

Сказав это "отлично", Гольцман опасливо покосился на Стадникову. Та поняла его взгляд, усмехнулась и махнула рукой – "говори, мол, не стесняйся".

– Где? – спрашивал Гольцман, прижимая трубку к уху. – В какой больнице? Ага… Ну, там, вскрытие, все дела… Ах, сделали уже? Хорошо, хорошо… Оперативно… Так, ладно, Шурик, иди отсыпайся, вечером созвонимся. И, знаешь, я сегодня работать не смогу… Все дела на Кирилла – я его назначил главным по этому делу. Все деньги, все вопросы – с ним. Он занимается похоронами и все такое. А вечером мы с тобой выходим на связь. Пока. Обнимаю.

– Привезли муженька мово? – с бабьей подвывающей интонацией спросила Ольга.

– Да, – сухо ответил Борис Дмитриевич.

– И чего?

Ольга встала с табуретки и потянулась. При этом халат сполз и со второго плеча.

– В каком смысле?

Несмотря на серьезность разговора и всей ситуации, Гольцман вдруг почувствовал, что хочет эту девчонку. И она, кажется, совершенно откровенно его провоцирует. Что это? Правду, что ли, говорят, что близость смерти сексуально возбуждает?

– Ну, в больнице он. В Мечниковской. В морге… А что?

– Интересно… Муж все-таки, какой-никакой.

"Да у нее просто шок, – подумал Гольцман. – Конечно. Стресс… То-се… Женская психика. Нервы".

– Если ты думаешь, что у меня шок, что со мной сейчас нельзя говорить, – это напрасно, – сказала Ольга. – Напрасно, Боря. Ты вообще-то расслабься. Ты же свой мужик, сколько лет мы друг друга знаем, а? Помнишь, как на "Россиян" вместе ходили? На "Аквариум"? А? Расслабься, Гольцман, будь как дома.

– Да? Спасибо.

Гольцман еще раз окинул взглядом стены с обрывками обоев. "Быть как дома" в этом вертепе ему показалось совершенно лишним.

– Ну, продолжай, Боря. Я слушаю.

– На чем мы остановились?

– На завещании.

– Понимаешь, Оля… Жили вы плохо, я это вижу. – Он посмотрел на Стадникову.

Оля стояла напротив, плечи ее были по-прежнему обнажены, халат едва прикрывал грудь.

– А то, что называется творческим наследием Васьки, – это сейчас стоит денег. Понимаешь?

– Чего же тут не понять?

– Вот. Но само по себе все это наследие – записи, тексты, а самое главное, авторские права на его произведения – ничего не стоит. Если его не взять и не оформить юридически…

– А что тут оформлять? Все права у меня. Кто будет что-то использовать – денежки в кассу. И все.

– Ты что, собираешься сама по всем концертам бегать и отслеживать, кто, где и сколько его песен поет и музыки играет?

– А ты хочешь на себя это взять?

– В общих чертах, да. И не только это. Я тебя, Оля, обеспечу до конца твоих дней.

– Приятно слышать. А больше ты ничего не хочешь мне сказать?

– Больше? Конкретизировать, что ли?

– Конкретизируй. Давай, Боря, конкретизируй. Ты ведь за этим сюда и приехал?

– Да. Если честно, то за этим. Потому что такие дела нужно делать быстро.

– Давай делать быстро. Мы люди взрослые, по-взрослому и будем конкретизировать.

Стадникова шагнула в сторону и обогнула стол. Высоко закинув ногу, она перешагнула через колени Гольцмана и уселась на них верхом, лицом к слегка оторопевшему Борису Дмитриевичу. Ольга положила руки ему на плечи, причем халат окончательно съехал с груди, и теперь торчащие вперед острые соски находились прямо у рта замершего в нерешительности и растерянности генерального продюсера процветающей фирмы "Норд".

– Давай, Боря, конкретизируй. Что же ты замолчал?

– Оля… ты… Это как-то, знаешь… Ты бы села нормально…

– Нормально? Хорошо.

Рука Стадниковой скользнула к ширинке Бориса Дмитриевича и, мгновенно расстегнув "молнию", вытащила на свет божий его напрягшийся, налитый темной, тяжелой кровью член.

– Нормально?

Олина рука массировала орудие Гольцмана, сжимала его, гладила пальцами головку.

– Ты меня, Боря, не бойся… Я просто свободу почувствовала сейчас. Никто не узнает. А этот твой Митя – я только завелась, а он уже захрапел… Хилый он у тебя. Гони ты его в шею, я уже говорила. А мы с тобой… мы с тобой такие дела можем делать, все утрутся! Возьмешь меня к себе на фирму, я тебе так работу поставлю – все строиться в ряд будут.

"А ведь и в самом деле, никто не узнает, – подумал Гольцман. – Как в песне поется: "Если женщина просит…" Только вот, не была бы она больна. Времени нет по врачам бегать. Да и желания – ну ни малейшего".

– Боря, у меня мужика почти три года не было… Ну что ты, что ты? Чего ты боишься?

Гольцман почувствовал, как Стадникова насаживается на его член, и подался ей навстречу.

"Ладно. Если и правда, что, кроме Митьки, у нее никого не было, тогда, если заболею, будет с кого спрашивать. В таком случае я его сам раком поставлю, гаденыша этакого…"

Митя проснулся от телефонного звонка. К его удивлению, несмотря на то, что воспоминания о вчерашнем дне обрывались в ресторане "Крепость", куда, после обильного, может быть, чуть более обильного, чем того требовала ситуация, возлияния в гостинице "Россия", он привез московскую группу на обед, голова не болела и чувствовал он себя вполне сносно.

К телефону подходить не хотелось.

"В ресторане тоже что-то пили, но и, вполне определенно, ели".

Митя помнил, как хвалил мясо, крича, что такого мяса он не ел даже в Америке, не то что в какой-то там Москве. Мол, мясо в "Крепости" – всем мясам мясо.

"Ели, точно. А если ели, значит, не сильно пьяные были. Хотя, с другой стороны, ничего не помню… Как только домой добрался…"

Митя был раздет, лежал в собственной постели под одеялом.

Это хороший признак. Вообще говоря, то, что он не избит, не изувечен, не заблеван (Митя на всякий случай понюхал руки – они ничем не пахли, и ладони были чисты), то, что проснулся дома, а не в милиции, не в луже под забором, – это уже говорит о многом. О многом хорошем. Значит, не терял головы. Ну, если и терял, то не совсем, не окончательно.

Телефон продолжал звонить.

Митя поднялся – в голове даже не кольнуло, – прошелся по комнате в поисках трубки и вышел на кухню.

Трубка лежала на столе. Рядом стояли початая бутылка водки, пепельница с окурками и две пустые рюмки.

"Вот те на, – удивился Матвеев. – Значит, я и дома еще с кем-то пил?"

– Але, – сказал он, поднеся трубку к уху.

– Давай, Матвеев, на работу, – услышал он голос шефа. – Хватит валяться. Жду тебя через полчаса.

В трубке раздались короткие гудки.

"Что-то он суров. – Митя положил трубку на стол, посмотрел на водку, взял бутылку и убрал ее в холодильник. – Не будем дразнить гусей. Приедем на службу трезвыми. Черт, да ведь машина-то моя возле дома Стадниковой осталась. Надо сейчас же заехать, забрать".