Алексей Рыбин - Фирма

"Опель" Матвеева стоял на том самом месте, где он оставил его позавчера.

Митя, всю дорогу ожидавший, что не увидит своей машины, почувствовал огромное облегчение, сел за руль и понесся в офис "Норда".

В полчаса Матвеев, конечно, не уложился, но, когда он появился в кабинете Гольцмана, тот не сделал ему выговора за опоздание, а просто кивнул – "садись, мол". Митя устроился на диване и выжидающе посмотрел на шефа.

– Что скажешь? – спросил Гольцман.

– В смысле? Насчет чего?

– Как концерт прошел?

– Концерт? Да я, в общем… Вы же сказали – встретить, накормить. Я все сделал.

– Да?

– Конечно.

– Отвечаешь?

– Абсолютно.

Сейчас, когда Митя более или менее сосредоточился, он отчетливо вспомнил, как встречал группу на вокзале, как они ехали в гостиницу… В памяти всплывали отдельные эпизоды питья в гостинице, фрагменты интерьера ресторана "Крепость".

– Встретил, накормил, все в порядке.

– Да? А кто в оркестровую яму свалился в "Ленсовета"?

– В яму?..

– В яму, в яму.

Гольцман нажал на клавишу переговорного устройства.

– Сережа! Зайди ко мне, пожалуйста.

Сережа – старший администратор, ответственный за вчерашний концерт "Гротеска", – появился через несколько секунд.

Увидев Митю, он странно улыбнулся.

– Расскажи мне, Сереженька, что вчера этот деятель творил на концерте.

– Да ничего такого особенного не творил, – сказал Сережа, почесывая седую бороду.

Матвеева всегда раздражал облик этого Сережи. Дульский был ровесником шефа, и работали они вместе с самого начала, с того момента, как Гольцман решил заняться большим шоу-бизнесом.

Дульский был специалистом по продаже театральных билетов и в этом, на первый взгляд, нехитром деле знал множество тонкостей, трюков и способов "отмыть" черный нал, продать билетов больше, чем их напечатано, не провести выручку через кассу, заработать на билетах, продавая одни и те же по нескольку раз (технику последнего финта Матвеев до сих пор не мог понять), и многое другое. Кроме технической стороны вопроса, Дульский прекрасно владел и, фигурально выражаясь, социальной стороной проблемы. То есть знал всех и каждого из продавцов билетов в городе. Каждая бабулька, сидящая в подземном переходе метро, каждая солидная дама в театральной кассе, распространители, работающие на предприятиях, в институтах, больницах, детских садах и школах, – все они знали Дульского, и со всеми он был в хороших отношениях. Само собой, у него были "концы" и в мэрии, и в Смольном, и в законодательном собрании – за долгие годы крутежа билетов Дульский стал в городе известным человеком.

Сколько Митя помнил Дульского, тот всегда выглядел этаким стареющим плейбоем с легким ковбойским налетом. Длинная, падающая на грудь смоляная борода, сейчас уже почти совершенно седая, стянутые на затылке в тугой хвост седые волосы, неизменные черные джинсы и сапоги-"козаки", черная джинсовая рубашка, черная кожаная куртка, на длинных пальцах – серебряные кольца, только что серьги в ухе не было.

В таком виде Дульский ходил и в мэрию, и в Мариинский театр, и в дорогие рестораны. Каким-то образом он словно приучил город к своему виду. Окажись на его месте кто-нибудь другой, в определенных местах появление человека в подобном наряде вызвало бы по меньшей мере недоумение, но Дульского все и всюду воспринимали совершенно нормально.

Самой ненавистной чертой Сергея было его откровенное стукачество. Собственно, стукачеством это назвать было трудно. Просто Дульский всегда с удовольствием и подробно докладывал начальству о любых похождениях своих коллег. Причем говорил, ничего не стесняясь, и присутствие этих самых коллег его совершенно не волновало. Говорил он одну только правду и ничего кроме правды – подвиги товарищей не приукрашивал, но и не преуменьшал. Там, где можно было что-то недоговорить, что-то замять, у Дульского не было ни малейших сомнений в изложении событий: если начальство спрашивает – надо отвечать. По такому принципу он и жил. И, надо сказать, начальство его ценило и берегло.

Работником он был опытным. Можно даже сказать, Сергей Никифорович Дульский слыл асом своего дела. А последняя черта – полная откровенность с начальством – делала его для того же начальства вдвойне удобным.

Ко всему прочему, Сергей Дульский обладал странным и сильным личным обаянием, благодаря которому коллеги по службе его еще ни разу не то что не избили, но даже в глаза не обругали.

– Что творил, что творил… – повторил Дульский. – Бывали варианты и покруче. Ты сам-то хоть помнишь, герой?

Он смотрел на Митю смеющимися черными глазами.

Митя пожал плечами.

– Отвечай на вопрос, Митя, – устало, странно устало для начала дня сказал Гольцман.

– Ну, помню.

– И что же ты помнишь?

– Вряд ли он помнит, – хмыкнул Дульский. – Ну, ты дал, конечно, Митя. Просто цирк. – И начал рассказывать.

То, что услышал Митя, не выбило почвы из-под его ног. Могло быть и похуже. А так… – в общем, ничего криминального. Ну, подумаешь, приехал вместе с группой пьяный в хлам. Вышел на сцену объявлять коллектив. Зачем это было нужно – решительно никому, даже самому Мите, сейчас было непонятно. Ладно, всякое бывает. Ну, не рассчитал, не сориентировался правильно в пространстве. Упал в оркестровую яму. Слава богу, там народ был, подхватили на лету. Не дали разбиться, поломаться.

Потом пил в оркестровой яме с фанатами "Гротеска". Кричал что-то непотребное. Потом Дульский отвез его домой. Ему-то хорошо – три года назад закодировался, спиртного в рот не берет, может каждый день на своей тачке ездить. Дома Митя уговаривал Дульского "развязать", заставлял пить водку. В результате сам выпил полбутылки и упал прямо на кухне. Дульский его раздел, отнес в постель и уложил спать.

В этом месте рассказа Матвеев почувствовал какую-то неловкость. Про Сергея Никифоровича ходили слухи, что он очень охоч не только до женского пола, но с той же степенью страстности относится и к представителям противоположного. Правда, впрямую в "голубых" делах Дульский ни разу не был замечен, но слухи ходили упорные, и не один уже год. А дыма без огня, как известно, не бывает.

Митя мысленно проверил собственный организм на предмет последствий возможного несанкционированного контакта и решил, что вроде бы на этот раз все обошлось. А раз не было ничего, значит, и думать на эту тему нечего. И вообще, питерские театральные актеры после больших загулов обычно говорят – "Не помню, значит не было". И хорошо. И славно.

Вдруг, прокручивая в голове обрывки каких-то пьяных не то снов, не то кусочков яви, Митя вспомнил, что говорил ему вчера Шамай. В ресторане это было или в гримерке, Митя уточнить не мог, но суть разговора всплыла очень ясно.