Игорь Ефимов - Седьмая жена

Столбом брызг и пара встретила река нежданную добычу.

Волны окрасились радужными мазутными разводами.

Мычали отрезанные на дальнем берегу коровы.

В долгое плавание к Чудскому озеру отправились огуречные плети, яичная скорлупа, оглушенные белобрюхие рыбки, букеты опят на бревнах, кепка с торчащими флоксами.

Сам тракторист выбрался из торчащей над водой кабины, уплыл на другой берег.

Там он встал, держась одной рукой за обожженную паром щеку, другой – за уязвленное сердце, оглядел содеянное. Мгновенно выброшенный из своего уютного тракторного будущего в пасмурное сегодня, он явно не знал, что ему с собой делать на ровной, не-трясущейся земле. Обрушенные в воду мосты словно подтверждали всем своим безнадежным видом, что возврата к прежнему не будет.

Витя Полусветов повернулся и, не выпуская из рук сердца, пробитого дробиной любви, пошатываясь побрел в глубь заречного леса.

Антон стоял, уткнувшись лбом в плечо Мелады, и мычал, словно от боли. Она утешала его, как первоклассника, обещала хорошие отметки, веселые каникулы, интересные встречи.

– Я нашла ее – это главное. Мы поедем завтра же… Вам надо умыться, переодеться, прийти в себя… Я нашла ее, вы слышите?… Мы поедем в город Великие Луки.

Он не слышал.

Он тупо смотрел на подошедшего учетчика Синеглазова, пытался понять, что за столбики цифр, нарисованные наспех в блокноте, тот подсовывал ему под нос.

– Я, это, значит, Антоний Гаврилович, подсчитал тут вприглядку… Может, чего и упустил, так потом уточню… Бревен истрачено было пятнадцать кубометров, да инструменту потонуло рублей на сорок, да весь предстоящий ремонт… Думаю, убытку не меньше чем на четыре тысячи… Трактор я сейчас не считаю, с трактором будем разбираться отдельно… Так что вы в рублях будете платить или в долларах?

– Я?! Я же еще и платить! Я, по-вашему, во всем виноват?!..

– Никто ни в чем не виноватый, – смутился правдолюбец. – Но ведь за убыток кто-то должен отвечать… С Витьки взять нечего, у него, кроме трактора, за душой ничего не было, а и трактор был не его, у государства временно отчужденный…

Антон вырвался от Мелады, стал бегать от одного к другому.

– Люди добрые, что же вы?! Вы всё видели! Почему молчите?… Все случилось перед фронтом ваших глаз… Мне было назначено построить Вермонтский мост… И я его построил! Феоктист, скажи им!..

Феоктист вздохнул, поглядел на чернеющее небо, отвел глаза.

– Да сам ты посуди, Антоша… Пока ты к нам не приехал, был у нас мост какой ни на есть. И был свинарник – хотя пустой и старый… И был трактор с самогоном и огурцами… А где теперь все это?… Где? Вон на дне лежит, по волнам уплывает… Как мы жить-то теперь будем?

Антон не нашел что ответить.

Он закрыл лицо ладонями и затряс головой, словно пытался проснуться.

Мелада взяла его под локоть и, отодвинув с дороги правдолюбца со списком материальных убытков, повела к автомобилю.

Как многочисленны, как многообразны лики вражды! Наши ученые и мыслители пытаются изучать ее истоки, анализировать причины, контролировать вспыхивающие эпидемии массовых раздоров. Много книг написано о вражде религиозной, расовой, межплеменной. Хорошо изучена ненависть бедных к богатым, кочевников – к землепашцам, бесправных – к власть имущим, бездарных – к талантливым.

Но не замечали ли вы, дорогие радиослушатели, что в последние десятилетия из-за кровавых кадров кинохроники все чаще, все настойчивее проглядывает новый лик? Не обратили ли вы внимания, как много молодых, порой детских лиц мелькает в шеренге партизан, пробирающихся сияющим путем в джунглях, горах, пустынях на экранах ваших телевизоров? Не показалось ли вам знаменательным, что те же полудетские лица составляли большинство в толпе, забивавшей старых профессоров красными цитатниками? В толпе, выхватившей железные палки и посеявшей смертельную панику среди футбольных болельщиков? В толпе, надевающей горящую шину на шею несчастной жертвы? Забрасывающей камнями автобус? Подталкивающей дулами «Калашниковых» женщин и стариков прочь, прочь из городов, в открытое поле, где им суждено было умереть от голода или быть задушенными голубым полиэтиленовым мешочком?

Нет, я не говорю, что молодые непременно несут кровь, жестокость и разрушение. Мы видели их и безоружными лицом к лицу с танками, видели сжигающими себя на площадях за идеалы свободы, карабкающимися через разделительную стену, втыкающими цветы в дула наведенных на них ружей. Но и здесь оставалось это новое, грозное и неодолимое: «Мы – против вас». Глядящие вперед против глядящих назад. Богатство непрожитых лет против богатства накопленных премудростей.

Я снова и снова ворошил эти тревожные мысли, листая газеты, журналы и книги в библиотеке провинциального русского городка, пока ждал очень важной для меня встречи с очень молодым человеком, снова и снова натыкаясь на неестественно молодые лица людей, несущих кому-то смерть или спешащих навстречу своей. И надо же, чтобы в груде снятых наугад с полок книг я случайно обнаружил одну, в которой враждебные чувства и настроения молодых были выкрикнуты, названы, спрессованы в сверкающие строчки полузабытым местным поэтом уже – оказывается – семьдесят лет назад!

«Мы прекрасны в неуклонной измене своему прошлому, – писал он, – и в неуклонном бешенстве заноса очередного молота над земным шаром, уже начинающим дрожать от нашего топота… Мы вскрыли печати на поезде за нашим паровозом дерзости – там ничего нет, кроме могил юношей… Как освободить крылатый двигатель от жирной гусеницы товарного поезда старших возрастов?

Пусть возрасты разделятся и живут отдельно.

Пусть те, кто ближе к смерти, чем к рождению, сдадутся! падут на лопатки в борьбе времен под нашим натиском дикарей.

Мы идем туда, юноши, и вдруг кто-то мертвый, кто-то костлявый хватает нас и мешает нам вылинять из перьев дурацкого сегодня. Разве это хорошо?

Государство молодежи, ставь крылатые паруса времени!»

Поэт пронизан нежным чувством взаимопонимания с юношами других стран, он постоянно возвращается к мысли объединения их в мировые союзы ради войны между возрастами.

«Я скорее пойму молодого японца, говорящего на старояпонском языке, чем некоторых моих соотечественников на современном русском…

Право мировых союзов по возрасту. Развод возрастов, право отдельного бытия и делания».

Старшие возрасты, в терминологии этого поэта, называются «приобретатели», младшие – «изобретатели». Какими же изобретениями поэт хочет осчастливить человечество?