Игорь Ефимов - Седьмая жена

Они вышли на мощеную площадь, уставленную неподвижными трамваями. Люди сидели в трамваях послушно и тихо, как в библиотеке. В одном окне белела прижатая к стеклу щека спящей женщины.

– Дом моего позора, – показала Мелада. – Здесь сдают экзамен на вождение автомобиля. Мы выезжали с экзаменатором из подворотни. Я спросила, куда повернуть – налево или направо? Он сказал: «Чем глупые вопросы задавать, учили бы правила. Придете через месяц». Из-за трамваев я забыла, что это площадь, а не улица. А ее ведь можно объезжать только направо. До сих пор как вспомню – краснею.

– За чем эта очередь?

– За тем, что будут давать.

– Вы шутите.

– Ничуть. Магазин еще закрыт на перерыв. Видите – внутрь никого не пускают. Люди ждут. Может быть, это будет подсолнечное масло, или сахар, или мыло, или сыр, или даже колбаса.

– Но если не будет того, что им нужно?

– Они купят то, что будет. Для родственников, для соседей, для друзей.

– А если окажется слишком дорого?

– Я уже говорила вам: у нас цены не меняются.

– То есть они воспримут кусок мыла как случайный сюрприз? как выигрыш в лотерею?

– Примерно так. У вас сила людских желаний измеряется числом долларов, которые человек готов потратить. У нас – числом часов, которые он готов отстоять в очереди. Но и вы должны сначала потратить сколько-то часов, чтобы заработать свои доллары. Так не проще ли тратить их прямо в очереди, не надрываясь?

– Сейчас мы утонем в пучине политэкономии. Лучше не надо. Что там за церковь? Вот такого я, пожалуй, не видел в Европе. Похоже на разноцветный свадебный пломбир с башнями.

– Называется «Храм на крови». Здесь был убит царь – освободитель крестьян. Иностранным туристам всегда очень трудно объяснить, почему мостик, ведущий к храму, носит имя убийцы царя. А все прилегающие улицы названы именами других заговорщиков. И улица, на которой стоит прекрасный дворец с атлантами, – не именем человека, который его строил, а именем того, кто его взрывал.

– Ох, эти иностранцы, – сказал Антон. – Жалкие люди – все примеряем на себя. Пытаемся представить, каково бы нам было где-нибудь у себя в Далласе ездить по таким улицам и мостикам. Выходишь утром из дома, садишься в автомобиль, отправляешься на работу. Сначала по бульвару имени Освальда, потом выезжаешь на шоссе Чарльза Мэнсона, через десять минут сворачиваешь на авеню Чэпмена, ведущее к площади Сирхана Сирхана, а там уже рукой подать до твоей конторы в переулке Уилкса Бута. Представишь такое и поневоле занервничаешь.

– Мне и самой было трудно привыкнуть к этому противоречию. Пока один умный руководитель не посоветовал объяснять его через особенности русского характера и литературы. У нас как бы всегда присутствует элемент любовного слияния убийцы со своей жертвой. Алеко и Земфира, Арбенин и Нина, Рогожин и Настасья Филипповна, поручик Ромашев и чужая жена Шурочка, поручик Яровой и его собственная жена Люба… Говорят вам что-то эти имена? Обычно, когда их перечислишь, найдется хоть один, который начнет понимающе кивать… Недоумение исчезает. Но мне, пожалуй, на сегодня хватит ходить. Давайте посидим немного перед Филармонией.

Он подвел ее к скамье. Она всмотрелась в нее, огляделась кругом и потянула его к другой, точно такой же.

– Пойдемте, пойдемте. Это несчастливая скамья, я ее помню… Выпускной вечер, белая ночь, гулянье до восхода, а мальчик оказался глупым-глупым… Вот здесь мы с ним сидели… Что за город такой – никуда не деться от воспоминаний!..

Кленовая стена закрывала полнеба. Солнечный луч, посланный из многоярусной листвы, упал на двух женщин, кативших перед собой детские коляски, шепотом пересказывавших друг другу последние обиды. Подвыпивший хромой старичок пытался пасти клюкой стаю голубей на газоне, манил их пальцем, предлагал табачные крошки.

– Мелада, – сказал Антон, – могу я попросить вас о помощи? Боюсь, самому мне не справиться.

– Правда? Это будет для меня таким облегчением. Я устала чувствовать себя в долгу.

– Мне нужно встретиться с одним человеком. Он живет где-то за городом. Примерно в часе езды. Но меня просили не пользоваться телефоном. Вообще, сделать встречу по возможности незаметной. Так чтобы никто о ней не знал.

Она наклонилась вперед. Вложила подбородок в подставку из сложенных ладоней. Молчала. Недоверчиво покачивала головой.

Антон смотрел на нее сбоку. Он уже знал эти внезапные провалы в тягостные паузы. Они случались несколько раз во время их занятий-бесед на «Вавилонии». Губы сжимались, втягивались по-улиточьи внутрь, глаза стекленели. Она явно переставала видеть окружающее – видела только то, что творилось внутри. А внутри разгорался бунт. Какие-то темные, не имеющие права на существование чувства выскальзывали из своих камер, крушили красивый порядок, рвались за ограду. Кожа натягивалась на лбу, на нежных скулах и будто вздрагивала от внутренних толчков и ударов. Переговоры с восставшими были бессмысленны. Нужно было тратить все силы на то, чтобы не дать им прорваться к мышцам рук и ног, не завладеть всем телом, не вырваться гневным криком. Техника подавления у нее была отработана, но требовалось время. Иногда две минуты, иногда пять. Смотреть на нее было больно.

Наконец она выпрямилась, вздохнула, пустила кровь обратно к разжавшимся губам. Потом повернула к нему измученное борьбой лицо.

– Ну вот… Вот ларчик и открылся… Теперь я понимаю, зачем вы взяли меня на «Вавилонию»… Все наши долгие беседы, вся игра в искренность… А на самом деле вам просто нужна была подручная здесь… Для каких-то темных дел…

– Передать привет и подарок от одного старика другому – вот и все мои темные дела.

– Да разве вы не понимаете, что уже вот эту вашу просьбу я должна буду упомянуть в сегодняшнем докладе.

– Докладе?

– Каждый гид Интуриста обязан ежедневно писать отчет о своих иностранцах и сдавать его начальству. Таков порядок. Неужели вас никто не предупредил?

Теперь настала очередь Антона впадать в ошеломленное молчание. Но он не смог – да и не захотел – сдерживать возмущение.

– И вы!.. Так спокойно… Значит, все это правда!.. Стены имеют глаза и уши… Каждый вечер, о каждом иностранце!.. Где же все это хранится? Немудрено, что у вас бумаги нет, немудрено, что людям жить негде… А то, что вы писали во время плавания?… Это тоже были отчеты для начальства?

– Нет, то я писала для себя. По привычке. Как бы вела дневник… И никому не показывала… Но с того момента, как мы пересекли границу… Поймите, это моя обязанность… Служебный долг…

Антон бегал перед ней по дорожке, тыкал в нее пальцем, хватался за голову. Ошеломленные мамаши, забыв о своих младенцах, глядели на разбушевавшегося иностранного хулигана. Пенсионер поднял клюку, но решил не вмешиваться, пока не будет нанесен материальный ущерб или членовредительство.