Марсело Фигерас - Камчатка

Вся эта деятельность противоречила тому, что я обещал маме. Объявив, что у нас поселится мальчик, она попросила меня подготовить Гнома. Сам знаешь, какой он у нас, как на него действует все новое и непривычное. Сказать по чести, наш толстячок еще хорошо держится. Правда? Я кивнул, думая о том, что Гном опять начал писаться в постели, но умоляет меня его не выдавать. Для верности мама озарила меня мощнейшей Обезоруживающей Улыбкой. Как я мог отказаться? Потому-то я со спокойной душой нарушил обещание: оно было дано под принуждением.

Когда приехал Лукас, оказалось, что старались мы понапрасну.

Я затаился в сарае. Оттуда просматривалось место, где родители парковали «ситроен» (между лимонными деревьями, чтобы из-за забора не было заметно). Гном дежурил у ворот. Ему было велено оповестить меня о приезде чужака и закрыться в нашей спальне на задвижку, пока в дверь не постучу я: три частых удара, пауза, еще два, с паузой, – наш условный сигнал. Мы запаслись провизией, чтобы выдержать осаду: колбасой, печеньем, сыром и, разумеется, молоком и «Несквиком».

С самого начала все пошло наперекосяк. Гном притомился дежурить и ушел смотреть телевизор. Мама укрыла машину за деревьями, а я, вместо того чтобы приметить врага и помчаться к себе, так и сидел, хлопая глазами, в сарае, пока не услышал громкие крики: «Гарри! Гарри!»

Лукас оказался самым большим мальчиком на свете.

Он был одет как любой из моих друзей: джинсы, кроссовки «Эрроу» и клевая оранжевая футболка с мотоциклом и надписью «Jawa CZ» на груди, но всё – исполинского размера. Лукас был настоящий великан. Метр восемьдесят с гаком – на голову выше моих родителей. При себе он имел голубую спортивную сумку с надписью «JAPAN AIR LINES» [38]и спальный мешок. Невероятно тощий, с длиннющими руками и ногами, он напоминал тех пауков, которыми моя фантазия населила таинственный дом. Казалось, Лукаса только что вытянули на дыбе и со своими новыми габаритами он еще не свыкся – ходил он так, словно на пятках у него росли пружины. На его подбородке торчали вразброд три или четыре жалостных иссиня-черных волоска. Он походил на Шэгги из мультика «Скуби Ду», но в нем было что-то зловещее. Эдакий Шэгги, одержимый злым духом, жертва вуду; Шэгги, готовый выцарапать тебе глаза и съесть, а потом высосать твой мозг через опустевшие глазницы.

Я был вынужден откликнуться на зов мамы – а что мне оставалось-то? Когда я подошел, ритуал знакомства уже завершался. Все улыбались, кроме Гнома, который рядом с Лукасом казался настоящим гномом. В его глазах читался панический вопрос: «Что нам теперь делать?».

– А это Гарри, – сказал папа.

Лукас протянул мне руку и сказал, что имя у меня отличное. Все, в чьи тела вселились демоны, непременно стараются подлизаться к окружающим. Я пожал ему руку, делая вид, что попался на удочку.

– Знакомься, это Лукас, – сказала мама.

– Лукас, а дальше? – спросил Гном.

Родители и Лукас переглянулись. Затем последний ответил:

– Просто Лукас.

После чего папа вызвался показать Лукасу дом и участок.

Гном захотел присоединиться к экскурсии, но я жестом остановил его. Когда старшие отошли, мы, как оглашенные, помчались в свою комнату.

За несколько секунд мы сняли все таблички. Гном не очень понимал зачем, но, верный своей клятве послушания, повиновался моим приказам беспрекословно, меж тем как я пытался объяснить ему необъяснимое.

Нас обманули. Лукас – не мальчик. Он взрослый, замаскированный под мальчика, самозванец, гувернер, которого наняли за нами присматривать. Если бы не покушение на жизнь бабушки Матильды, с нами сидела бы она – и мы знали бы, чего ожидать. Но теперь мы отданы на милость незнакомца. Незнакомца с пружинами на пятках и руками на проволочном каркасе. Мы ведь никогда не видели, чтобы люди так ходили, правда? Нечеловеческая какая-то походка. Нет, хуже – подделка под человеческую! Мы столкнулись с головоломной загадкой. Кто он – этот Лукас? Тот, за кого себя выдает? Обыкновенный мальчик, как уверяют папа с мамой? Или агент тьмы, присланный обратить нас в рабство, наш личный Захватчик?

Потеряв дар речи от всех этих задачек, Гном вручил мне собранные таблички и затеял игру с Гуфи, все еще привязанным к кровати. Отбрасывал Гуфи подальше и наслаждался гудением бечевки в тот момент, когда она натягивалась и полет Гуфи прерывался. Но я-то видел: Гном разволновался не на шутку.

Я и не заметил, как на пороге возникли мама и Лукас.

– Лукас будет спать у вас, – объявила мама.

Я скомкал в руках таблички.

– Да я и в столовой могу спать, ты не против? – обратился Лукас к маме, заметив, как мы напряглись.

– Еще чего! – отрезала мама. – В столовой жуткий сквозняк!

И преспокойно ушла. Следующее мгновение затянулось на несколько столетий. (По-моему, все времена одновременны.) Гном прижимал к себе Гуфи, Лукас прижимал к себе свой спальный мешок, а я мял в руках бумажки. Мы, не сговариваясь, играли в «Море волнуется».

Гном первым сделал жест доброй воли – его юный разум нащупал единственный способ разрешить сомнения. Гном немедленно применил способ на практике – швырнул Гуфи на постель, воздел руки кверху и несколько раз согнул и распрямил мизинцы.

Лукас решил, что это такое приветствие. И, уронив мешок на пол, повторил жест Гнома, согнув мизинцы.

– Здравствуй, Симон Висенте.

– Здравствуй, Простолукас. Ты «Несквик» умеешь готовить? Пойдем, я научу!

И взял курс на кухню с Лукасом на буксире.

За несколько секунд Гном удостоверился, что Лукас – не Захватчик, и зачислил его в лагерь человечества.

Но я был не столь доверчив. Я-то знал: Захватчики бывают разные.

Обозлившись на весь свет, я отшвырнул скомканные таблички и спрятался в стенном шкафу.

Вначале словами пользовались, чтобы именовать то, что существовало и без них. Мать. Отец. Вода. Холод. Слова, обозначающие эти основные элементы реальности, чуть ли не во всех языках мира похожи по звучанию или хотя бы по мелодике. По-испански «мадре», а по-арабски «умм», по-немецки «муттер», по-русски «мать». (Суша повсюду одинакова; куда ни заберись, везде суша есть суша.) Но совсем другое дело – слова, обозначающие самые заурядные, свойственные всем эмоции. У каждого народа эти слова звучат по-своему: «страх» – не совсем то, что английский «fear» или французский «peur». Мне хотелось бы верить, что приятные переживания у разных людей и народов схожи больше, чем неприятные, и, следовательно, наше сродство сильнее нашей разобщенности.

В каждом языке заложена своя, особенная картина мира. Например, английский – язык остроумия и четкости. Испанский склонен к причудливым выражениям. Очевидно, оба этих языка отвечают потребностям народов, которые на них говорят, – иначе не выдержали бы проверку временем. Периодически лингвисты включают в лексикон новые слова, уже обкатанные в разговорной речи, или узаконивают грамматические построения, которые раньше считались неправильными, но новые слова – словно листья и так уже густого дерева, а грамматические новации – как молодые ветки' подспорье его дальнейшего роста; дерево же остается прежним.