Генри Саттон - Бесстыдница

— Мы можем единовременно извлекать доход в шесть, восемь, а то и десять миллионов долларов.

— Ты просто спятил.

— Почему?

— Что хорошего в этой Испании?

— Все! Горы, пустыни, равнины. И дешевая рабочая сила. Любые павильоны мы отстроим там задаром.

— А профсоюзы?

— Только государственные. Если государство согласится на наш проект — я имею в виду, естественно, Испанию, — никаких проблем с профсоюзами у нас не возникнет.

— Откуда ты знаешь?

— Я все это изучил.

— Ох, уж эти ученые. Навыпускали вас из колледжей. Если об этом где-то написано, значит, все уже про это знают. И что тогда? Ладно, отправляйся в Испанию. Наведи справки. Потолкуй с нужными людьми. Присматривайся, закидывай удочки — словом, готовь почву. А по возвращении организуй встречи с бизнесменами, у которых там есть капитал. Если такие найдутся, конечно. Через два месяца я тебя жду.

Так случилось, что Норман Фалд отправился в Испанию, где присматривался, прислушивался, наводил мосты, готовил почву, словом, мотал на ус. По возвращении в Штаты он полетел в Петербург, потом в Детройт, в Нью-Йорк, в Уилмингтон и в Сент-Луис, где встречался с нужными бизнесменами. Затем вернулся в Лос-Анджелес, к дяде Харвею. И стал продюсером.

На подготовку к первой картине Норман Фалд затратил полтора года. Чтобы гарантировать вложенные десять миллионов долларов, фильм должен был стать настоящим динамитом. Сценарий перерабатывался четырежды. Потом Норману предстояло заинтересовать в сценарии бизнесменов, которые проявляли еще большую осторожность, чем банкиры, обычно финансировавшие голливудские фильмы, поскольку не обладали соответствующим опытом и опасались вкладывать средства в новое для себя дело. Но даже строительным, стальным и химическим королям Норман Фалд сумел растолковать, что в «Нероне», помимо сожжения Рима, будет и разрушение Иерусалимского храма, и избиение христиан в Колизее — словом, каждый найдет что-то интересное для себя. Но Норману еще требовались знаменитости. Среди них был и Мередит Хаусман.

Переговоры длились довольно долго. Хаусман беседовал с Норманом Фалдом. Потом Фалд обращался к дяде Харвею, который, в свою очередь, говорил с Уеммиком. Потом все начиналось заново. Словом, усложнено все было до чрезвычайности. Поэтому так и затянулось. Мередит уже провел в Голливуде две недели, когда, позвонив в очередной раз Мелиссе, как он делал каждый вечер, сообщил ей, что пробудет в Калифорнии еще, по меньшей мере, две недели.

— У тебя все в порядке? Не хочешь приехать ко мне? Или, может быть, мне прилететь к тебе на уик-энд?

— Нет, у меня все прекрасно, — ответила Мелисса. — А в Калифорнию меня не тянет. Ты не обидишься?

— Нет, конечно, — сказал Мередит. — Главное, чтобы тебе было хорошо, милая.

— Давай просто запасемся терпением и подождем, хорошо? Тем более что мне здесь скучать некогда.

— Вот как?

— Да. Мерри приедет сюда на уик-энд.

— О, как здорово. Это страшно мило с твоей стороны. — Нисколько. Девочка мне очень нравится.

— Бальзам для моей души! Не представляешь, как я рад это слышать! Эх, только тебя ужасно не хватает.

— Потерпи, недолго осталось.

— Скорей бы кончились эти чертовы переговоры.

— Позвонишь мне завтра?

— Конечно.

— Спокойной ночи, дорогой.

— Спокойной ночи, милая.

Мелисса повесила трубку, и в голове ее тут же мелькнула мысль о том, что обстоятельства играют ей на руку. Целый уик-энд они проведут вдвоем с Мерри. Чудесная перспектива!

Она не могла выдавить из себя ни звука. Как будто у нее язык отнялся. Впрочем, Мерри даже не представляла, что можно высказать в такую минуту. Она была не то что удивлена, но просто потрясена. Но вовсе не обижена — и тем более не хотела обижать Мелиссу. Ведь все выглядело совершенно естественным, хотя должно было казаться наоборот — абсолютно противоестественным. С другой стороны, ощущение было таким приятным, что Мерри ни на миг не поддалась обрывочным мыслям, озарившим потаенные глубины ее сознания подобно ярким вспышкам зарниц на исходе летней ночи.

Мерри сидела на кровати Мелиссы, разговаривая с мачехой. Они прекрасно провели день в Нью-Йорке: ходили по магазинам, посидели в кафе за чаем, посетили Музей современного искусства, потом поужинали в ресторане. Выйдя из ресторана, они прогулялись по Пятой авеню, разглядывая броские витрины, после чего вернулись в «люкс»-апартаменты Мелиссы, веселые и оживленные, успевшие совсем подружиться. Непринужденные разговоры продолжились в гостиной, потом в спальне Мелиссы, где каждая переоделась во что-то более удобное: Мерри — во фланелевый халатик, а Мелисса — в роскошный французский пеньюар. Мерри сидела на кровати, а Мелисса лежала, вытянув ноги. Беседовали они неторопливо, перебрасываясь отдельными словечками и фразами, причем общение каким-то непостижимым образом не прерывалось даже во время молчания. Мелисса приподнялась, оперлась на локоть и стала словно невзначай гладить Мерри по волосам. А потом вдруг приникла к ней и порывисто поцеловала прямо в губы.

От этого Мерри временно и лишилась дара речи. Что бы она теперь ни сказала, как бы ни отреагировала, пусть бы даже промолчала — любое ее слово, взгляд или жест будут истолкованы однозначно: она не возражает. Мысли Мерри беспорядочно метались, словно потерявший управление гоночный автомобиль, в то время как Мелисса терпеливо ждала. Она знала, что дождется своего, и не торопилась, не желая подталкивать Мерри или давить на нее. И Мерри, осознав это, почувствовала прилив благодарности. Теперь она тем более сдерживалась, чтобы не ляпнуть что-нибудь обидное для Мелиссы, чтобы не задавить ее нежный и искренний порыв, причинив ей боль.

В мозгу Мерри мелькали бессвязные слова, складывавшиеся в грубые символы, наподобие похабных надписей на стенах подземки. Лесбийская любовь. Да, точно, именно так называется. Инцест. Нет, кажется, это не совсем то — Мерри точно не знала. Впрочем, слова эти именно из-за своей бессмысленности не обладали ни силой, ни воздействием. В них не было ничего, что могло бы перевесить ту удивительно нежную и чистую взаимосвязь, которая установилась между Мерри и ее мачехой.

— Ну что? — спросила Мелисса, ненавязчиво намекая, что следующий шаг теперь за Мерри. Мерри поняла это и оценила по достоинству — ей предоставили решать самой, встать и уйти под каким-то благовидным предлогом или же остаться.

Она повернулась к Мелиссе и поцеловала ее.

Мерри подумала, что дело этим и ограничится, но она ошиблась. Во всяком случае, так ей показалось. Мелисса продолжала гладить ее волосы и лишь время от времени легонько целовала. Мерри уже засомневалась — не ошиблась ли она, не напридумывала ли каких то небылиц о Мелиссе — уж очень спокойно и безмятежно продолжала мачеха ласкать ее. Причем ее ласки находили в измученной страхами душе Мерри такой искренний и горячий отклик, что она уже начала наслаждаться мягкими и нежными прикосновениями рук и губ молодой женщины. Но потом рука Мелиссы словно невзначай скользнула к плечу Мерри, а с плеча — к вырезу халатика и почти тут же прикоснулась к груди, которую стала ласкать с воздушной нежностью мотылька, вспорхнувшего на цветок. Мерри откинулась на спину и закрыла глаза, наслаждаясь восхитительными, чуть щекочущими прикосновениями. Потом Мелисса, успевшая уже расстегнуть единственную застежку на своем прозрачном пеньюаре, поцеловала ее снова, уже более страстно и откровенно, и тогда Мерри, которая не знала в точности, что должна делать, как следует себя вести в подобном случае, потянулась к Мелиссе, нащупала ее груди и вдруг поняла, что это даже приятнее и прекраснее, чем то, что делает с ней Мелисса. Целовали Мерри и ее грудь ласкали и прежде, хотя никогда раньше ощущения не были столь щекочуще-острыми и изысканными. А вот сама она еще ни разу не прикасалась к обнаженной груди другой женщины, не ощущала в ладони ее тяжести, упругости или, наоборот — мягкости, никогда не проводила трепещущим кончиком пальца по удивительным куполообразным изгибам, напоминающим своей неповторимостью своды восточных мечетей. Самое поразительное, что, лаская грудь Мелиссы, Мерри сама испытывала такое волшебное трепетное чувство, такое непередаваемое пощипывание, словно ласкали ее. Она как бы сама испытывала собственное прикосновение. Удивительное, поразительное ощущение! При этом самое странное заключалось в том, что все это казалось Мерри вовсе не странным, а, напротив — сказочно естественным и совершенно простым.