А.М. - Рассказы

- Новенький? – прищурился черноголовый.

- Ага, новенький...

- Ну, че, умеешь что-нибудь?

- Нет.

- Ничего, научим! – ко мне подошел другой мальчишка и пожал крепко руку, так же как тренер. – Главное, не зазнавайся, а то получишь, понял?

- Да я и не собирался...

- Ну, короче, меня Антон зовут, вот этого, - он махнул рукой на черноголового, - Ромка, а его, - он кивнул головой на корейчонка, - Серега.

Мальчишки приняли меня нормально, в отличие от дворовых, как это обычно бывает. В гимнастическом зале действовал девиз: «мы одна команда, и значит, мы друзья».

Спустя неделю я уже научился вертеться на кольцах и брусьях, делал сальто на батуте и с пола. Особенно интересно было делать сальто с батута вниз на поролоновые «опилки», как мы их называли с мальчишками. Падая, ты как бы зарывался в поролоновое пыльное озеро и выныривал вновь.

Это было хорошее время, когда я чувствовал себя вдали от отца. После школы, если я учился в первую смену, я шел пешком через село в гимнастический зал, который находился в городе, и там мы занимались до вечера. Вечером приходил домой и делал уроки, иногда при свечке, потому что электричество отключали постоянно. Если я учился во вторую смену, то соответственно на гимнастику ходил утром к 8-30.

Особенно помнится возвращение домой зимней декабрьской ночью. Зимой всегда темнеет раньше. Антон жил в соседнем селе, дорога шла через наше, так что нам всегда было по пути. Мы шли с ним, утопая по колено в снегу, рассказывая анекдоты, двое мальчишек по 11-ть лет. Снег скрипел под сапогами, и блестел от луны или звезд, непонятно, потому что небо было такое же белое. Тополиная аллея под легким ветром иногда роняла снежную пыль с веток нам на плечи и шапки.

- Артем, а ты когда вырастешь, кем будешь?

- Не знаю...

- А я хочу стать лучшим гимнастом, выступать на соревнованиях. Знаменитым быть.

- Ну, может быть, и будешь...

- Хоть бы... Я так хочу им быть... Артем, слышь... А давай дружить по-настоящему, не так как мы на гимнастике... А как лучшие друзья.

- Давай.

Он тогда крепко пожал мне руку и улыбнулся. Он был красивым мальчиком. Большие карие глаза в обрамлении длинных девчоночьих ресниц. Весь стройненький, гибкий.

Антон погиб в автомобильной катастрофе где-то под Самарой в 2005-м. Золото он так никогда и не завоевал.

А тогда мы были мальчишками.

Когда мы подошли в сторону села, то увидели дымок от топящихся домов, и свет в окошках. Залаяли собаки.

Снова пошел снег.

Спустя какое-то время чеченцы из чеченского хутора начали переселяться в наше село. Строили особняки, обносили дворы кирпичными заборами. На месте уютных немецких и польских домиков вырастали высокие цементные заборы.

Ко мне стал приходить Ислам, чеченский мальчишка 15-ти лет. Он постоянно воровал деньги у своего отца, и приносил их ко мне, чтобы прятать у меня на чердаке. На ворованные деньги он покупал себе сигареты и водку.

- Меня никто в семье не любит! – говорил он мне. – Старшие братья издеваются, потому и ворую. Они деньги, знаешь, как делают?

- Как?

- А так, приехал-уехал, избил-убил. А мне на них рвать охота. Шакалы... Только никому не говори, что я к тебе прихожу.

- Хорошо.

Выпив бутылку водки, он обычно засыпал. Как он объяснил, дома за ним не особо смотрели. Мать занималась малышами, братья выезжали в соседние села. Отец вроде как входил в какой-то совет чеченцев, что-то в этом роде.

- Ты веришь в Аллаха? – однажды спросил меня Ислам.

- Не знаю.

- О нем столько всего говорят. Каждый день говорят. Говорят, что он один, а выходит у вас тоже бог есть. Так кому верить?

- А кто говорит?

- Отец говорит.

Как-то мы с ним вышли в поле за чеченский хутор, и Ислам быстро сказал мне:

- Протяни руку...

Я протянул и ощутил резкую боль. Капельки крови потекли с ладони. Ислам прижал своей ладонью мою ладонь, и я увидел нож.

- Зачем? – спросил я сквозь слезы у Ислама.

- Ничего. Ты теперь чеченец. Брат по крови.

Когда мне исполнилось 12-ть лет, моя бабушка решила, что мне нужно ходить в баптистскую церковь.

- В этом ребенке сидит дьявол, и его нужно изгнать, - заявила она с порога.

Мы приехали в большое красивое двухэтажное здание, чем-то напоминающее театр. В этой церкви стояли лавочки для прихожан, и не было икон. Можно было подняться на второй этаж, где находился оркестр и кафедра проповедника. Там тоже стояли лавочки, и можно было смотреть сверху вниз на красный ковер, на сверкающие зайчики света, дрожащие в центре зала от огромных хрустальных люстр.

Там бабушка отдала меня в хор и записала в воскресную школу. Оказалось, что у меня хорошее детское сопрано. Руководитель хора заставлял меня петь разными голосами, и все время улыбался.

- Чудно, чудно...

Сначала я пел в хоре каждую субботу и воскресенье, стоя третьим справа налево в первом ряду. Потом я стал солистом хора. Поначалу было страшно петь перед всеми этими людьми, которые смотрели на тебя и только на тебя, когда хор мальчиков замолкал, и начиналась моя партия. Но потом я привык, и уже не тряслись мои колени, и уже не дрожал мой тонкий голос. Но все равно было несколько неуютно от их мокрых глаз, от их пристальных взглядов. Жалко, что мы никогда не записывали все это на магнитофон. Мне иногда хочется услышать свой детский голос. Знаю только, что должна быть пленка где-то в Канаде с моим пением, так как однажды приезжали баптисты из Канады и снимали наши пения на видео.

Ко мне потом подошел один из канадцев. Потрепал по волосам и сказал:

- You are beautiful boy. You are angel. You are shine…

Время, когда тебе 13 лет. Странное время, ты видишь в зеркале совершенно незнакомого тебе мальчика. Это непонятное красивое лицо, эти глаза - синие-синие, эта волшебная фигура стройного мальчика в зеркале. И странно было от осознания того, что это я. И не хотелось взрослеть.

Я уже не читал Марка Твена, моим кумиром был – Эрнест Хемингуэй.

Я влюбился в тоненькую девочку, которой было 15 лет. Большие зеленые глаза, стройные ноги и шелковистое платьице на ощупь.Она любила бабочек, и заразила меня любовью к ним. Мы ловили изредка залетавших капустниц и голубянок, и она рассказывала о бабочках то, что прочитала в книгах. Мы учились целоваться, исследуя друг друга губами и пальцами, жарко дыша.

Она любила стихи Есенина. Иногда цитировала по памяти.

- Почти как про тебя, Артемка. Ты ведь тоже в селе жил. И глаза у тебя голубые, и волосы светлые. И красивый как он...

Она заглушала мои слова поцелуями. От нее пахло жасмином и сиренью одновременно. Но ее поцелуи были ничто, по сравнению с тем первым поцелуем. С тем соленым поцелуем, который подарил мне Пашка летом на озере.