А.М. - Рассказы

Мы шли по дороге, усыпанной желтыми и красными листьями. Листья приятно шуршали под ногами, и нечто торжественное замирало и ухало в груди.

Первое, что я увидел в школе, была белая колонна уходящая в небо, на которой были написаны имена погибших во время Великой Отечественной. Она стояла посреди школьной площадки.

В глазах запестрело от красных флажков. Подошел какой-то высокий мальчик в красном галстуке, и приколол мне на лацкан пиджака красную звездочку. Потом взял меня за руку и повел в класс. Я увидел, что других тоже берут за руки, и потому не стал сопротивляться.

В классе нас встретила молоденькая учительница.

- Здравствуйте, дети! Меня зовут Ирина Федоровна! Я буду вашей учительницей! Надеюсь, мы с вами подружимся!

Она была красивая и веселая, и сразу мне понравилась.

Нас рассадили парами: мальчик-девочка. Мне досталась вторая парта возле окна с рыжей конопатой девочкой, которую звали Валя. Посмотрев в окно, я увидел, что пионеры собирают с деревьев красные шарики.

- И так, кто-нибудь из вас умеет читать?

- Я умею, – ответил я.

По классу прошелся вздох удивления. Оказалось, что кроме меня никто хорошо читать не умеет. Были еще две чеченские девочки, но они читали по слогам. Некоторые вообще не знали даже букв.

- Открой букварь и начинай читать.

Я открыл и увидел на странице большой портрет человека. Сбоку крупными буквами было написано – ЛЕНИН.

- Ленин... – шепотом прочитал я.

Так началась для меня школа.

Весной меня крестили в русской православной церкви. Немцы крестили Веру, и было решено крестить и меня вместе с девочкой.

Мы выехали рано из села утром на автомобиле деда Густава. Церковь находилась в городе. Помню, что мне жутко хотелось спать, и я все время зевал и на стекла автомобиля накрапывал мелкий дождик.

Крещение было для меня чем-то таинственным и непонятным. Именно тогда я впервые увидел, что такое церковь. Иконы и горящие свечки казались мне какими-то пришельцами из потустороннего мира.

Меня раздели до трусов, отчего было неловко, и священник помазал меня каким-то маслом, ставя крестики на лбу, ну руках и на ступнях. Потом был большой чан со святой водой, в который я наклонил голову. До сих пор помню эти струйки воды, стекающие с волос по щеке и подбородку.

Моим крестным стал сын деда Густава – Фридрих. Он сейчас живет в городке Бланкенратч на севере Германии.

Когда вышли из церкви – зазвенели колокола.

А потом через год, когда я уже пошел во второй класс, распался Советский Союз. Начали дорожать продукты, появились так называемые «спекулянты». Уехали немцы и поляки. Майя долго обнимала меня и целовала на прощание.

- Я тебя никогда не забуду, - сказала мне она. – Никогда.

- Я тебя тоже.

В дом немцев въехали новые люди. Украинцы. Среди них оказался Павлик, мальчик старше меня на год. Мы с ним позже подружились. Но уже как раньше, я не мог свободно бегать по дому Майи. Все родное когда-то, стало вдруг недосягаемым и чужим. Иногда сквозь забор я с грустью смотрел на гамак, здесь мы качались с Майей, а вон там дальше, где стоят вишни, раньше был наш шалаш. Но теперь его нет. Новые соседи поставили там кроличьи клетки и стали разводить кроликов.

На чеченском хуторе тоже стало неспокойно. Чеченцы отказались пасти скот и не пускали на «свои земли». Произошли стычки между управлением совхозов и чеченцами. А потом все как-то моментально стало странным и непонятным. Менялись курсы валют, в продаже появились пластинки на английском языке, стали отключать свет в селе.

Мама работала ночами в больнице. И когда отключали свет в селе, я ехал в город на автобусе к ней в больницу, чтобы сделать уроки.

А потом я реально ощутил, что такое зима. Ощутил впервые, потому что не было денег на то, чтобы купить мне хорошие сапоги. Я ходил в школу в осенних ботинках, утопая по колено в снегу, и было очень холодно. Дома мы грели печку, и мама наливала кипяток мне в железный тазик, но я его не чувствовал, настолько замерзали ноги.

Так, как мы нуждались в деньгах, мама решила подселить квартиранта. Это оказался студент. Его звали Дима.

Дима поселился в комнате, которая раньше была залом. Он привез с собой кучу книг и кассетный магнитофон. До этого я видел только пластинки.

В первый же день мы с ним сразу же подружились. Он схватил меня, словно я был котенком, перевернул вверх ногами и начал щекотать.

- Дима! Прекрати! Уронишь ребенка! – испугалась мама, подбегая к нему и выхватывая меня у него из рук.

- Нашли ребенка, девять лет ему уже скоро будет, наверное, - рассмеялся Дима, и уже обращаясь ко мне, сказал подмигивая. – Понравилось?

- Еще бы!

Так он у нас и поселился. Я иногда заходил в комнату к Диме, и, слегка приоткрыв дверь, смотрел на него. Он всегда сидел, чуть наклонившись, настольная лампа отбрасывала свет слева направо. Он все время что-то писал, причем быстро и размашисто. Тогда я еще не понимал, как человек может писать так быстро. Иногда хотелось зайти к нему в комнату, но я не решался.

Однажды он вдруг повернулся в сторону двери, видимо почувствовав мое присутствие:

- Артемка, иди сюда! Давно стоишь там?

Я подошел к столу и встал слева, посмотрев на него. Настольная лампа делала его лицо светлее. У него были серые глаза. И тут он схватил меня и посадил к себе на колени.

- Сидеть лучше, чем стоять? Правда? – сказал он, улыбнувшись, и поцеловал меня в щеку. Это было неожиданно и приятно.

Он обнял меня слегка рукой и стал писать дальше. Изредка он переворачивал страницу книги, которая стояла перед ним. Я чувствовал, как он дышит мне в щеку, тихое ровное дыхание. От него хорошо пахло. Не так, как от отца. Пахло чем-то приятным, чем-то родным.

- Понимаешь, что я пишу? – спросил он, перевернув очередную страницу.

- Нет, у тебя почерк непонятный, – ответил я.

- Вот как...

Я обнял его и положил ему свою голову на плечо. Не знаю почему, но я заплакал. Наверное, оттого, что мой отец был не таким как Дима, кто знает. Даже сейчас я не могу сказать наверняка. Дима меня не отстранил, а наоборот прижал к себе еще крепче.

- Ты что это плачешь? – спросил он.

Я не отвечал, а еще сильнее разревелся. Наверное, я тогда промочил ему весь воротник рубашки.

- Ну, тихо, тихо, большой мальчик уже, а плачешь.

- Я не большой, – ответил я, всхлипывая. – Мне всего восемь.

- Ну, все, успокойся... Мальчики не плачут.

- Плачут.

Он продолжил писать. Я же пошмыгав носом, закрыл глаза, обнял его еще крепче, и видимо заснул, так как проснулся только утром, и в своей кровати. Дима меня туда отнес, видимо, попозже. Возле подушки лежал рисунок, на котором было нарисовано желтым карандашом большое солнце и красными печатными буквами написано: «С ДОБРЫМ УТРОМ СОЛНЦЕ!».