Ирвин Уоллес - Слово

— Вы можете объяснить, профессор, каким же образом? — полюбопытствовал Ренделл, стараясь не казаться излишне настырным.

— Это изменило мой кругозор. И уж наверняка повлияло на отношения с близкими ко мне людьми. Если вы и вправду заинтересованы…

— Это так.

Обер, казалось, погрузился в себя.

— Я рос в Руане, но мое воспитание как католика было весьма слабым, даже очень слабым. Мои родители были учителя, и они очень мало внимания уделяли церкви. Говоря по правде, они были свободомыслящими, рационалистами, что-то в этом духе. Прекрасно помню, что дома, рядом с изданием Библии Шалоннера, стандартным изданием Rheims-Douai, стоял томик “Vie de Jesus” — “Жизни Иисуса” Эрнста Ренана — un livre qui a fait sensation, mais qui est charmant. Простите, я сказал, что это была сенсационная книга, которая очень мило заявляла о том, что все четыре евангелия были всего лишь легендами, чудеса Христовы не могли выдержать научного рассмотрения и были только лишь мифами, а вся история с Воскрешением Марии Магдалене лишь привиделась. Так что вы можете представить себе мою юность. Библия и Ренан. Но однажды я уже не смог продолжать пребывать в столь амбивалентном и шизофреническом положении.

— Как же это случилось? — спросил Ренделл. Аперитивы были уже поданы, он отпил глоток и ждал продолжения рассказа.

— Изменения во мне произошли, когда я поступил в Политехникум, университет, где, перед тем как полностью заняться химией, я изучал радиосвязь в ее электрическом аспекте. Сделавшись ученым, я полностью отошел от веры. Я считал, что религия — это merde. Я сделался хладнокровным циником и сукиным сыном. Вы же знаете, как оно бывает, когда кто-нибудь находит для себя нечто новенькое, какое-то новое чувство. Желая высмотреть нечто вдали, он перевешивается через ограду так сильно, что может выпасть за борт. Как только я укрепился в собственном неверии, в личных научных достижениях, я мог доверять лишь тому и признавать только то, что пришло из лаборатории, в результате опытов, что можно было увидеть, услышать, почувствовать или же доказать логическим путем. Все это оставалось во мне и тогда, когда я закончил университет. Я жил и работал только в настоящем, текущем моменте. Я совершенно не интересовался тем, что будет в будущем или после смерти. Моей единственной религией был Факт, никаких тебе небес или преисподних, один только Факт.

Обер прервался, сделал глоток и хихикнул.

— Говоря о небесах, я сейчас вспомнил, что совершенно выбросил небо из своей научной логики. Как-то раз, несколько лет назад, для нашего малотиражного периодического издания я написал небольшую псевдонаучную статью, в которой проанализировал возможность попадания на небеса. Как вспоминаю, я рассмотрел единственные имеющиеся статистические данные относительно размеров рая. Это у Иоанна в его “Откровении”, где он пишет: “И измерил он город тростью на двенадцать тысяч стадий; длина и широта и высота его равны” <���Откровение, 21:1>. Другими словами, рай — это абсолютный куб, сторона которого по длине, ширине и высоте равняется тысяче пятистам милям. Я вычислил — буду пользоваться вашими, американскими мерами — что в объеме рай состоит из пяти сотен квинтиллионов кубических футов. Если каждое людское существо, попадающее в рай, требует для себя десять кубических футов, чтобы стоять выпрямившись, тогда в небесах имеется место всего лишь для пятидесяти квинтиллионов человек. Но, с времен нашей Библии, в которой Иоанн дал нам меры, на Земле жило и умерло триста шесть секстиллионов человек, надеявшихся попасть в рай — намного, намного больше, чем небеса способны принять. Получается, что рай уже много веков назад был перенаселен. Понимаете?

Ренделл рассмеялся:

— Разрушительно. И очень разумно.

— Слишком разумно. Потому что в конце оказалось, что разрушен был именно я. В то время, как мой научный подход еще можно было принять, знание Библии оставляло желать лучшего. В следующем номере того же журнала появилось весьма едкое письмо от профессора теологии из Парижского Католического Института, который жестоко раскритиковал меня за то, что я невнимательно читал Новый Завет. Описанное Иоанном было не рай на небесах, но рай на земле — “И увидал я новое небо и новую землю” <���Откровение, 21:1> — и это видение небес, новый Иерусалим, истинный Израиль с его двенадцатью вратами и реками, мог населять только лишь “двенадцать племен детей Израилевых”. Короче, вполне достаточно по размерам для своих целей, и город уже не казался столь перенаселенным. Что же, для меня это было уроком избегать применения научных стандартов к Библии. К тому же, я вовсе и не думал, что такое место, как рай, может вообще существовать.

— Я и не думаю, чтобы значительное число людей тоже считали его существующим, — заметил Ренделл. — Что ни говори, не все люди в мире являются столь ортодоксальными верующими. Многие, включая даже самых религиозных, не воспринимают Библию буквально.

— И тем не менее, слишком многие верят в рай, в жизнь после смерти, в личного Бога, в старинные поверья. Они верят не по причине разумной веры, но из-за страха. Они боятся не верить. Они не осмеливаются задавать вопросы. Мсье Ренделл, я же всегда задавал вопросы. Я отказывался верить и предаваться тому, чего не воспринимал мой научный и рациональный разум. Этот скептицизм принес мне много неприятностей после женитьбы, в течение всех лет супружества.

— И как давно вы женились, профессор?

— В прошлом месяце исполнилось девять лет. Моя жена, Габриэль, родилась в исключительно ортодоксальной, придерживающейся всех правил и наставлений, богобоязненной семье. Как и ее родители, которые все еще живы, она верит, не задавая никаких вопросов. Ее отец и мать, особенно первый, всегда держали дочь в полнейшем подчинении. Ее отец — это один из богатейших французских промышленников, занимающих особое место в иерархии мирян европейской римско-католической церкви. Отец Габриэли является одним из лидеров Sociedad Sacerdotal de la Santa Cruz et Opus Dei. В основном его знают как “Опус Деи”. Кое-кто, уже не столь открыто, обзывает это объединение Octopus Dei или же Святой Мафией. — Обер внимательно изучал Ренделла. — Неужто вы не слышали про “Опус Деи”?

— Я… Не думаю.

— Ладно, тогда расскажу попроще. “Опус Деи” был создан в Мадриде, в течение 1928 года испанским юристом, ставшим впоследствии священником, звали его Хосе Мария Экскрива. В печати эту организацию характеризовали как элитарный, полусекретный католический орден, созданный с целью вновь христианизировать западный мир. При этом требовалось, чтобы члены этого ордена — всего лишь два процента из них были священниками — вели христианский образ жизни и претворяли идеалы евангелий в жизнь. Из Испании “Опус Деи” распространился по всему миру, сначала во Францию, затем в Соединенные Штаты и еще в семьдесят государств, пока, наконец, Ватикан не начал сотрудничать с ним. В “Опус Деи” действует, наверное — никто не может знать точно — сотня тысяч членов, вполне возможно, что их даже вдвое больше. Они пытаются влиять на бизнес и экономику, на правительства и политику, на образование и молодежь, повсюду на земле. Эти мирские иезуиты, как я их называю, обязаны принимать обеты бедности, послушания, безгрешности — но все эти обеты интерпретируются для членов организации, как, например, для моего тестя, весьма своеобразно: это означает, что богатые могут верить в добродетель бедности, оставаясь при этом богатыми; они могут декларировать послушание Богу, но многие из них верят, что можно поступать и не по-божески, если это необходимо; они обязаны придерживаться духа непорочности, но когда вступают в брак, заводят любовниц и детей — и при этом говорят, что “Непорочность вовсе не означает воздержание от сексуальных отношений”. Так что теперь вы можете представить себе моего тестя и атмосферу, в которой росла его дочь и моя нынешняя жена, Габриэль. Вы понимаете?