Бахыт Кенжеев - Плато

"Вот именно, возьмем официанта, который в Отечестве прежде всего лакей, а в Аркадии - свободный, уважающий себя гражданин," - поддержал Гостя воображаемый собеседник, может быть даже - будущий читатель его очерка в "Аркадском Союзнике" или в "Приложении", которое в Отечестве читают, как в детстве рассказы Мопассана - спрятавшись под одеялом с фонариком.

Пока он писал абзац о хамстве официантов и таксистов в Столице, на улице постепенно стемнело, и очертания воздушного замка на стене соседнего дома до неразличимости потускнели. Утомленные отцы семейств тянулись в таверну. Из дверей уже струился табачный дым и доносились голоса, казавшиеся ему лягушачьим кваканьем. Он ни разу не был в таверне - дорого, да и хмель от пива тяжелый, особенно если пить в одиночестве. Случайные знакомые приглашали его, но все на какие-то отвлеченные будущие даты, описываемые пустейшим словом "как-нибудь".

"Глубокий и серьезный человек - граф Толстой, несмотря на некоторую несдержанность и громкий голос, - продолжал он. - Правда, и он, и Михаил странновато одеваются - на мой вкус, слишком ярко. Наверное, мне следует привыкнуть к здешней моде. Сегодня он ругал "Котлетного короля". Вероятно, в шутку. Мне эти чистые и недорогие заведения нравятся все больше и больше. Увы, во всех сотрудниках журнала заметно, что они уже почти совсем забыли о нищете и унижениях, сопутствующих ежедневной жизни в Отечестве."

Еще один абзац ушел на описание "Котлетного короля" по соседству с редакцией. На стенах там висели картины пастельных тонов: улыбающийся Пьеро, плачущий Пьеро с белой розой в руке, равнодушный Пьеро. Висел еще пейзаж: бледный закат над безымянным морем и белым парусником. Висела жанровая картинка: двое очаровательно чистых детишек с грустным щенком.

Он отложил фломастер и зевнул. Никому не интересен "Котлетный король" под белым парусом, плывущий в светлое будущее, изобильное котлетами, сладкой газированной водой и жареной картошкой. И посетители таверны в красных клетчатых рубашках интересны только самим себе, да своему семейству. А мне (эти мысли он записывать боялся) всю жизнь хотелось внезапно проснуться и ощутить в себе архимедовскую точку опоры. Как жаль, что не удается ее отыскать, и не перевернуть окружающего мира с промельками летучих мышей в вечернем небе. Странно, странно! Мир Отечества был так неповоротлив и устойчив, а здесь-то что мне мешает, в легкой и зыбкой Аркадии, где и я сам - словно тополиный пух на ветру. Как сбивается он в сугробы, как прозрачно белеет, пока, воровато озираясь, не поднесешь к нему горящую спичку. Подростки в Городе не поджигают тополиного пуха - во исполнение приказа городской управы не разводить огонь в пожароопасных деревянных кварталах. Он в сердцах захлопнул блокнот и выключил свет. Следовало, собственно, заниматься не туповатым дневником, а заметкой о судебном процессе над каким-то мерзавцем из апатридов, через Аркадию продававшем Отечеству военные секреты Федерации. Василий Львович уже снабдил Гостя пачкой газетных вырезок, строго наказав их вернуть. Наши внештатные сотрудники должны сами искать и темы, и материалы, - сказал он, - но для вас я готов на первый раз сделать исключение.

Благотворительность пожилого шанхайца несколько задела Гостя. Во-первых, он и сам мог бы отыскать эти несчастные вырезки. Во-вторых, пачка (а с ней и редакционное задание) появилась на свет как бы в награду за то, что Гость без протестов выслушивал самые нелестные сведения о своем товарище. Оказалось, что еще во время работы в "Союзнике" его уличали в высокомерии, равнодушии к святому делу борьбы с утопизмом, во встречах с какими-то кинематографистами из Отечества ("можете себе представить, - пыхтел Василий Львович, - кто они на самом деле такие, эти деятели искусства, если их выпустили в Аркадию").

- Зачем же вы с ним имеете дело? - простодушно спросил Гость.

- Он хороший журналист, - с готовностью отозвался господин Шмидт, - и бывает в Отечестве. А у нас, между нами говоря, трудности с кадрами. Многие считают, что "Союзник" - это чистая пропаганда, что мы покупаем у кого ни попадя всякую разоблачительную халтуру. А наша задача куда тоньше и благороднее, молодой человек.

- Понимаю, - отвечал Гость не вполне искренне.

- Вот и отлично. У нас ведь, - он наклонился ближе к Гостю, - половина редакции ассирийцы. Настроены крайне резко против коренных народов Отечества, и ненависть свою выказывают при всяком удобном случае. Разумеется, им аркадский ассириец ближе, чем отечественный славянин. Вы, простите, какого национального происхождения?

- Славянин, - озадаченно отвечал Гость, - в четвертом поколении. За остальные не ручаюсь.

- Православный?

- Ох, не знаю, - улыбнулся Гость.

- Вы уж простите за такие личные вопросы, но вы, человек свежий, не представляете, сколько тут линий баррикад, на сколько фронтов приходится сражаться - и с утопизмом, и с его замаскированными агентами в нашей собственной среде... Вы женаты?

- В Столице осталась моя семья. Жена и сын.

- Я тоже живу один после развода, - задумчиво сказал господин Шмидт. - Являю собой, так сказать, легкую мишень для всевозможных сплетен и даже шантажа. Предыдущий главный редактор, вы слыхали, скончался при самых подозрительных обстоятельствах. Все апатриды подозревали отравление, но расследование бессовестно скомкали, а месяц спустя, когда общественное негодование достигло крайних пределов, местные эскулапы составили подложный акт об эксгумации. Разумеется, их подкупили - либо утописты, либо, что еще хуже, ассирийцы.

- Разве в Аркадии можно подкупить врача? - изумился Гость.

- Поживите с мое, молодой человек, - невесело рассмеялся господин Шмидт, - узнаете, что не только можно, а уже и сделано, причем не только в Аркадии. Ассирийцы, объединенные с утопистами и масонами, - самая могучая тайная сила за всю историю нашего несчастного человечества. Ваш друг...

- Никакой он не утопист, не ассириец, и уж тем более не масон, - удивление Гостя сменялось раздражением. - Послушайте, господин Шмидт, много ли ассирийцев было у вас в Шанхае?

Главный редактор "Аркадского Союзника" отодвинул недоеденный бифштекс и закурил.

- Мало, очень мало. И тем не менее, город сдался утопистам без единого выстрела. В том-то и трагедия, что и в самом малом количестве эти выродки ухитряются творить свои черные дела.

Гость промолчал. Речь шла не только о службе - о новой жизни, о новых, черт подери, впечатлениях. Сидеть в продымленной таверне, разглядывать работников Центрального Королевского издательства, аппетитно пожирающих огромные свиные голяшки, высовывающиеся за край тарелок. Кидать взгляд на гигантский телевизор, высоко вознесенный над обедающими, на удалых хоккеистов, бешено носящихся по экрану. Для повести нужен материал. И со смирением паче гордости Гость бурчал свою невнятицу в ответ господину Шмидту, втайне рассчитывая вдоволь перемыть ему косточки за бутылкой хорошего коньяку с Хозяином, а может быть, и с Сюзанной, которая тоже несколько месяцев прослужила в "Союзнике" секретаршей.