Бахыт Кенжеев - Плато

Обеим вам, милые мои красавицы, недостало в тот день великодушия. Она ведь не на отсутствие пасты пожаловалась (прекраснейшим образом перешла голубушка на отечественную, и с зубами у нее все в порядке, не то, что у твоего покорного слуги - прости, коли я однообразен), а на одиночество. Способ не лучший, согласен, но и ты, ей-Богу, могла бы добросердечно признать за нею право тосковать по привычному, забыв на это мгновение свои туземную тягу в заокеанский парадиз, где улицы вымощены деодорантом и зубной пастой. Впрочем, что я впадаю в нравоучительный тон, хорошая моя - многое ты, должно быть, теперь понимаешь во сто крат лучше меня. И не преувеличивай мою злопамятность - я начисто забыл и ту колкость, которую ты отвесила бедной девочке, и ее ответную. Но тем же самым взглядом, бессовестная, что в ванной комнате, ты стала оглядывать всю эту жалкую квартирку западного человека на отечественной службе, с разрозненными копиями Newsweek’a, календариками, открытками, и яркими занавесками - которые, как я тебе уже тогда пытался вдолбить в голову, не из Аркадии были и даже не из Гельсингфорса, а из самого прозаического хозяйственного магазина по соседству. Подумать только, какая соломинка может переломить спину верблюду - боюсь, что аккурат в тот злосчастный вечер заразилась ты вирусом бегства из отечества, - хотя с верблюдом сравнивать тебя, честное слово, не хотел.

Сесть бы, между прочим, да сочинить бойкий полу-журналистский труд о странной колонии западных людей в нашей столице - да лень, и дел много. Вот тебе зато пишу, и повесть замыслил. Смешная должна бы получиться повесть, знаешь, только смеяться я разучился. Стал, как все недавние апатриды, серьезен и напыщен, то умиляюсь, то сержусь на отсутствие какой-то особенно убедительной игры на лире или флейте среди аркадских лужаек - а ведь все возможности дадены им для этого, подлецам, - то злюсь на самого себя за невежество, за то, что берусь судить о моих новых соотечественниках, толком не зная, чем дышат они, словом, не скучаю. Между тем (улыбнись со мною) мой угреватый и безработный сосед, любитель облегченного пива, митингов, демонстраций и хоккейных матчей, вечерами исправно садится за стол и творит искусство - вырезает из дерева кораблик, эмблему пивоваренной компании, напротив которой я имею удовольствие служить. И не просто вырезает, дорогая моя, а украшает разноцветной фольгой и на деревянные мачты клеит тряпичные паруса. Нет, все-таки невозможно разучиться смеяться. Вот еще: почти всякий день слушаю от одного коллеги лекции о приобретении синеватой уцененной курятины, так чтобы так, чтобы сразу набить ею ей большую часть морозильника, а там, стоит мне поддакнуть ему, и инструкции о том, где купить половину коровы, разрубленную и упакованную, но дальше, дальше, дальше идет самое задушевное: неисчислимые выгоды от покупки собственного дома, особенно если ухаживать за ним самому, причем, поверишь ли, сначала следует приобрести дом двухквартирный, неторопливо за него выплачивать, а когда он подымется в цене (что происходит с неизбежностью старости и смерти), продать и купить одноквартирный, сначала, может быть, не в самом лучшем районе, а затем повторить операцию, и так ad infinitu - я бы сказал ad nauseam, или ad mortem, но моё мнение Эдуарда волнует вряд ли.

А вечерами наступает черед иных лекций, от помянутого выше творца изящных искусств. Помнишь, как мы с тобой все бились, не в силах уяснить, отчего в нашем отечестве скучные и недобрые люди столько лет творят свои кровавые безобразия? Ах, моя милая, никакого секрета нет, просто сами они орангутанги, и в других умеют орангутангов будить. Мой соседушка - я про себя называю его Жильцом, - Федерацию вашу (у тебя уже есть тамошний паспорт?) от души поносит, достается и аркадским капиталистам, ну а пуще всего - англоязычным аркадцам, которые, по его словам, держат Новую Галлию в черном теле. Он и Отечество, кстати, клянет последними словами, и сомневаюсь, что хвалит хоть одно общественное устройство на свете - разве что в Шкиперии, где священников, говорят, публично вешают за крещение детей. Вчера я спросил, что он будет делать с людьми вроде меня, коли когда-нибудь придет к власти. Глубокомысленно отпил негодяй купленного за мои трудовые доллары пива и почти в точности повторил бессмертную фразу Алеши Карамазова. Так и сказал, утробным таким, сладострастным голоском: "Расстреливать". Потом, правда, добавил, что кое-кому, вероятно, удастся отделаться высылкой за границу. Дурак-то он дурак, но мне стало неуютно. До расстрелов у них дело дойдет нескоро, но в одном у него немало единомышленников: в отделении Новой Галлии от Аркадии, хотя и не на таких кровожадных началах.

Ну и хватит о нем.

Милая, милая моя Елизавета, ты уже забыла, наверное, что никто, кроме меня, не называет тебя так. Приезжай ко мне в гости - скоро я осмелею настолько, что дам тебе адрес. Увидишь чудный запущенный Город, мы будем на фаэтоне подниматься на Королевскую гору, мимо Бобрового озера (которое на самом деле вовсе не озеро, а мелкий пруд с банками из-под прохладительных напитков и сигаретными пачками на дне), будем любоваться с горы Градом Марии, крестообразным небоскребом в самом центре, - будем ругаться на неисправные туристские бинокуляры, пожирающие наши монетки, а когда будем возвращаться в сумерках, дорогу нам перебежит длиннохвостый толстяк скунс, и парковая охрана будет гнать его обратно в заросли, чтобы не пугал честного народа, в смысле нас с тобой. И по утрам я буду в кафе кормить тебя завтраком, потому что таких слоек и такого кофе по-итальянски, как в Городе, говорят, не подают нигде на этом континенте. Или на твоих Зеленых Холмах лучше?

До свидания - в дверь стучат, и хорошо, а то нарушу правила игры и напишу адрес. Должно быть, сосед снова собирается промывать мне мозги. "

Первую ночь в доме на Западном склоне Коган провел в трещащей по всем швам пижаме Хозяина, зубная щетка у него оказалась собственная, а что до белья, то перед сном он, стыдливо озираясь, развесил на спинке стула в мансарде тщательно простиранные носки с неумелой штопкой и ветхие сатиновые трусы. Если Сюзанна, по своим собственным причинам, весь вечер отводила от Когана взгляд, и даже, признаться, разревелась потом в своей неприбранной спаленке, то муж ее, напротив, присматривался к несуразной фигуре писателя с особенным расчетом. Попросту говоря, он на глазок оценивал размеры беспризорного, чтобы на следующий же день осчастливить его порядочным ворохом одежды, кожаным футлярчиком с латунным бритвенным прибором, вассермановским вечным пером, чемоданчиком "дипломат" и двумя обувными коробками - не из тех, конечно, магазинов, где Хозяин одевался сам, но все же далеко не с бульвара Святого Себастьяна и даже не из подвала Wheaton’a. Коган, помогавший выгружать купленное из багажника, недоуменно сбросил все пакеты на диван в гостиной.