Марина Юденич - Антиквар

Времени для раздумий не оставалось.

Комиссар Раковский аккуратно сложил холст, убрал за пазуху.

Так было надежнее.

Был полдень, когда он наконец добрался до Крымского вала.

С неба беспрестанно сыпалась какая-то мерзость — то ли мокрый снег, то ли ледяной, слегка подмерзший дождь.

На мостовых растекалась грязная кашица, сваливалась в сугробы, к тому же подсыхала на ветру, образуя опасный скользкий наст.

Москва немедленно встала — то есть встал нескончаемый поток автомобилей. Но вследствие этого городская жизнь сразу же выбилась из колеи.

Все всюду опаздывали, но не было виноватых — потому раздражение срывали на ком попало.

Влажное промозглое пространство над городом осязаемо полнилось раздражением.

Непомнящий никуда особенно не спешил, но монотонное стояние в пробках изрядно потрепало и его напряженные нервы. К тому же Игорь Всеволодович волновался.

Сведущая публика, что собралась теперь на салоне, разумеется, была в курсе теперешних его неприятностей и, конечно же, со смаком их обсуждала.

Непомнящий не питал иллюзий — искренне сочувствовали единицы.

С некоторыми из них он, собственно, и встречался накануне, получив в большинстве случаев то, за чем обращался, — рекомендации, гарантии, деньги. Это были друзья или по крайней мере добрые приятели.

Прочие, по расчетам Игоря Всеволодовича, должны были встретить его настороженно. И на всякий случай соблюдать дистанцию.

Кто-то, возможно, откровенно радуется теперь — несчастья ближних, как известно, благотворно действуют на души озлобленных неудачников, завистников всех мастей и прочей мрази.

Все он знал, ко всему был готов — и все равно волновался. Чем ближе к ЦДХ — тем сильнее.

Потому особо бесило ожидание в пробках, а после — долгие поиски места для парковки. В итоге оставил машину далеко, на набережной.

Долго шел пешком, с непокрытой головой — под холодной изморозью, падавшей с неба. Вдобавок промочил ноги. Тонкие туфли на кожаной подошве для пеших прогулок по осенним московским улицам не годились по определению.

Не Париж.

Наконец — добрался.

Толпа в вестибюле неожиданно подействовала успокаивающе Было тесно, пробираясь к гардеробу, народ усиленно толкался локтями и по сторонам почти не глазел.

Непомнящего никто не узнал, не увидел, не окликнул. И это было очень кстати — он перевел дух и немного успокоился.

На втором этаже толпа заметно редела, разбредаясь вдоль прилавков и открытых площадок.

Здесь тоже было тесно; шумно и суетно, но несколько по-другому.

Искусно изображая досадливое, брезгливое раздражение или полнейшее безразличие к окружающим, публика в первую очередь интересовалась собой и только потом — экспонатами.

Игоря Всеволодовича заметили сразу.

— Игорек! — Невысокая полная дама, владелица известного частного ломбарда и небольшого антикварного магазина, перегнувшись через узкую витрину с драгоценностями, неестественным, театральным жестом протянула ему сразу обе руки. Игорь Всеволодович галантно поцеловал предложенное. — Ах, дорогой мой…

Я все знаю. Но не могу поверить. Какое варварство!

Ужас. Боже, бедный, бедный, как ты все это пережил?

И теперь? Что же теперь? И — кто? Ведь это что-то из ряда вон…

Не отнимая рук, она засыпала его вопросами, не дожидаясь ответов, но смотрела сочувственно.

Поймав паузу, Игорь отговорился невнятной, невразумительной скороговоркой, но дама, похоже, и не рассчитывала на иное. Разжав руки, она тут же трагически заломила их, прижав к пышной груди. Непомнящий взглянул проникновенно и поспешил ретироваться Потом та же сцена была сыграна множество раз — более или менее талантливо разными исполнителями, с разной степенью темперамента, вкуса, меры, искренности — et cetera-, .

Игорь Всеволодович пообвык, неожиданно вошел во вкус и даже выпил чуть больше, чем следовало, благо наливали все — и, похоже, от души.

К тому же были встречи…

— Георгий! — Хорошо поставленный, низкий с хрипотцой голос был скорее мужским, но принадлежал женщине.

И — какой!

Окруженная многочисленной свитой, она величественно шествовала меж рядами, неповторимая и обворожительная в свои девяносто с лишним.

Если не все сто.

Вера Дмитриевна Шелест — легендарная питерская коллекционерша, обладательница сокровищ, сопоставимых с теми, что хранят Эрмитаж и Гохран, вместе взятые.

Мать ее была фрейлиной императрицы, дружила с двумя самыми красивыми женщинами той эпохи — великой княгиней Елизаветой Федоровной и Зинаидой Юсуповой, по слухам — почти не уступала обеим красотой и роскошью туалетов.

Верочка каталась на коньках с наследником, пела шансонетки с Феликсом Юсуповым, тайком бегала на поэтические собрания символистов (или акмеистов?), зналась с Малей Кшесинской и однажды передала от нее записку цесаревичу, сама же, собравшись с духом, написала длинное письмо Зине Гиппиус, но не получила ответа.

Все это, однако, всего лишь забавная присказка, ничуть не оригинальная к тому же, ибо таких Верочек на заре двадцатого века в Петербурге было пруд пруди.

Сказка же — история воистину потрясающая — началась в октябре 1919 года, когда оголодавшая Верочка грохнулась в обморок. Но не куда-нибудь — под колеса авто, неспешно катившего по пустой улице.

Автомобиль — вот забавная ужимка истории — недавно принадлежал Мале Кшесинской, теперь на нем рассекал комиссар революционного правительства. По тогдашним грозовым временам — почти бог.

Революционный бог над Верочкой сжалился настолько, что, подлечив и подкормив немного, женился.

И сотворил второе чудо — обратив чуждый классовый элемент в боевую революционную подругу. С той поры ей везло постоянно.

Комиссара убили басмачи в тридцать четвертом. И вороново крыло тридцать седьмого вдовы героя не коснулось, повеяло только могильным холодом.

В тридцать девятом в нее влюбился героический летчик-ас — симпатяга, национальный герой. И конечно — женился, и конечно — героически погиб в сорок пятом, оставив НКВД с носом.

А она опять выступала в роли жены Цезаря.

Оставалось дотянуть совсем немного.

В пятьдесят шестом Вера Дмитриевна в третий раз вышла замуж.

Этот брак оказался долгим и, возможно, даже счастливым.

Муж был инженером-конструктором, сначала — молодым и малоизвестным, позже — известным узкому кругу лиц, и наконец, не известным никому. То есть засекреченным настолько, что знать о его существовании просто не полагалось.

Как жила все эти годы Вера Дмитриевна со своими мужьями — любила, была ли счастлива, ревновала, изменяла ли сама? — доподлинно не знал никто.

Сентиментальных воспоминаний она не терпела. О прошлом говорила скупо.