Марина Юденич - Антиквар

Впрочем, обоснованные.

— Да-с, мерзко. Они теперь, знаешь ли, заметно активизировались. Отчего-то… Хм, а вот любопытно — отчего это, собственно, вдруг?

— Да кто они-то, Герман Константинович? — Вспомнился сразу во всей своей самоуверенной наглости широкий жест пришельца, и захлестнуло раздражение.

— А-а, называй как хочешь: фашисты, скинхеды, национал-патриоты — все, в принципе, подходит. И все, в принципе, не суть точно. Но, у тебя, надеюсь, там все необходимое присутствует?

Пухлый палец адвоката вознесся вверх, так, что человек непосвященный мог решить — речь идет о царствии небесном.

Игорь Всеволодович, впрочем, был человеком посвященным.

— Там — да. И все, и все необходимые присутствуют.

— Так и думать не о чем. Только не затягивай, если что. Оперативность в таких случаях и быстро га реакции — полдела. Вовремя, как говорят мои подопечные, дать по рогам. Ну, ты понимаешь…

— Понимаю, увы.

— Да-с… Увы. А кстати, соседа, которому теперь не повезло, как зовут? Или — звали?

— Типун вам… право слово. — Игорь назвал разорившегося соседа.

— Ну, стало быть, так порешим. Не скажу, что дело это станет для меня первостатейным, однако при случае наведу справки, что да как с ним вышло. И почему… За сим, дорогой, давай попросим десерт…

Десерт был съеден довольно быстро.

И даже кофе с коньяком выпит как-то вскользь, без подобающего степенного удовольствия.

Словно разладилась вдруг гармония неспешной беседы.

Сбившись с ритма, покатилась она кое-как, перескакивая с пятое на десятое, и так, пульсируя неровно и нервно, подошла к концу.

«Черт знает что! — Досада мешалась в душе Игоря Всеволодовича с недоумением. — Всего-то дел: упомянул зарвавшегося психа, а настроение сразу — швах, будто он собственной персоной материализовался в пространстве».

Расставались без особого тепла и как-то скомканно.

Уставшие одалиски заученно извивались в такт заунывной мелодии, мерно позвякивали, уже не зажигая — баюкая, браслеты и мониста.

Дело, по всему, шло к ночи.

Скоро настанут белые ночи — странный каприз неласковой, бледной природы, призрачный и оттого тревожный.

Но — прекрасный.

Дивный дар суровому городу, одетому в строгий гранит, холодному, надменному, безразличному. Как, впрочем, и подобает имперской столице.

Теперь, однако, стоит ранняя весна.

Не сияет в лазури ослепительное солнце, не звенит, срываясь с крыш, хрустальная капель, и солнечные зайчики из сияющих луж не норовят запрыгнуть на башмаки прохожих.

Хмуро.

Хотя витают уже в поднебесье свежие ветры, стряхивают с крыльев предвестие чего-то.

Может, счастливого, светлого — может, напротив, несут беду.

Но как бы там ни было — волнуют душу.

Надрываются ветры, насквозь продувая проспекты:

«Ждите! Готовьтесь! Грядет!»

И трепещут сердца, наполняясь безотчетной тревогой.

Не иначе и вправду грядет.

Петербургский свет, однако, не внемлет песне свежих ветров.

Он живет по своим канонам, ему времена года знаменуют сезоны.

Зимний — балов, салонов, театральных премьер.

Летом — имения, дачи, воды, европейские курорты, — общество покидает город.

Теперь весна — значит, сезон подходит к концу.

Однако ж еще не все отгремели балы, не отплясали записные красавицы в туалетах уходящего сезона. После никто больше здесь не увидит эти чудные творения портновского искусства из драгоценной тафты, атласа и кисеи.

Суров этикет.

Разорение мужьям — нечаянная радость дальним родственницам — приживалкам.

Но все после, после!

А пока корка инея, к вечеру затянувшая мокрый тротуар, застилается алым сукном. По нему легкие атласные туфельки с бантами, блестящие сапоги со шпорами, высокие ботфорты, лаковые башмаки и прочая… устремляются к нарядному подъезду. Там пылают тысячи свечей, а великий кудесник — хрусталь подхватывает зыбкое сияние, множит, рассыпая миллионы мерцающих искр.

Дальше за дело берутся зеркала.

И вот уже струится светом, ослепляет парадная лестница.

Блещет торжественный зал, полыхают алмазными фонтанами люстры, строгие мраморные колоны убраны гирляндами цветов, паркет не правдоподобно сияет, затмевая зеркала.

Ровный гул людских голосов расстилается в пространстве, и бесконечные charmante… divine… ravissante… bonne amie… mon ange… charme de vous voir… [21]сливаются в стройную песнь вежливой дружбы и условной любви.

Однако ж не правда — или же правда лишь отчасти.

И на больших балах, случается, любят, ревнуют, страдают и веселятся искренне и всерьез. И, как везде, от души радуются встрече добрые друзья.

Только что отгремели торжественные аккорды польского, но уже поплыл над головами, разливаясь в пространстве, вальс.

Михаил Румянцев, нарядный, в белом с золотыми позументами мундире кавалергарда — сюртуке с высоким воротником и короткими кавалерийскими фалдами, — едва не столкнулся с Борисом Куракиным.

Тот явно шествовал прочь, подальше от вальсирующей публики, под руку с худощавым седовласым мужчиной.

— Mon cher Michel!

— Борис!

Они немедленно обнялись и заговорили разом, возбужденно и радостно, едва ли, впрочем, слушая и слыша друг друга.

Спутник Куракина наблюдал за встречей, улыбаясь ласково, чуть насмешливо.

Лицо, обрамленное густой серебряной шевелюрой, было тонким, умным, нос — крупным, большие, слегка запавшие глаза из-под густых бровей смотрели пронзительно.

— Ты не знаком?

— Не имел чести, но имя и дела графа Толстого мне известны. Как всякому просвещенному гражданину Петр Федорович Толстой, живописец и скульптор, бессменный — на протяжении тридцати лет — медальер Монетного двора, профессор Российской академии художеств, сдержанно поклонился.

И тут же — словно десяток лет вдруг упорхнули с плеч — лукаво улыбнулся Румянцеву.

— Зачем вы уходите? При таком параде надобно танцевать, граф.

— Entre nous [22], я плохой танцор.

— Не танцующий кавалергард?! Невозможно!

— Mais tu es brave homme [23]. — Куракин, шутя, вступился за друга. И продолжил уже без тени улыбки; — Кабы не его заступничество, остался б наш Ваня Крапивин на конюшне князя Несвицкого.

— Если б на конюшне…

— И то правда. Знаете ли, граф, Michel не только из рук жестокосердного господина Ивана вырвал, после выходил у себя, в Румянцеве, как малое дитя. Поначалу думали — не жилец.

— Сие похвально. Однако ж, боюсь, et il en restera pour sa peine [24].

— Mon Dieu! [25]Неужели дело так плохо?

— Что за дело?

— Ах, mon cher Michet, беда в том, что твой lе filleui [26]…

— Неужто не оправдал надежд — или того хуже?..

— Хуже. Но совсем не то, о чем ты думаешь. Невиновен, скорее — жертва, как и прежде.

— Que diable, mon prince [27], говори толком!