Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

Писатели собирались прибыть туда в первый день лета.

Несмотря на великолепие предоставленных в их распоряжение удобств, они испытали законное замешательство из-за того, что сама хозяйка, проявив в который раз бессердечие, нарушила данные им обещания и как-то слишком наглядно отсутствовала. Единственным существом, повстречавшимся им на вилле, оказалась глухонемая служанка, приставать к которой с расспросами было все равно что разговаривать со статуями улыбчивых муз в приусадебном сквере, с той, правда, существенной разницей, что последние выглядели не только привлекательнее, но и куда дружелюбней прислуживавшего литераторам создания, которое, судя по дошедшим до нас наброскам, характеризовалось ими не иначе как колченогая Полифемка, Минотавр в юбке и Баварская Ипполита-воительница, а потому едва ли уступало каменным барышням в мифической внушительности своего колоритного облика.

Постепенно, день за днем, тройка гостей достаточно свыклась с сопутствующими здешнему пребыванию странностями. Солнечная погода, прогулки к Вальдзее и бодрящие купания в его прозрачной воде благоприятно сказались на их самочувствии. Пахучие хвоей звездные вечера также не способствовали приступам ипохондрии.

Все шло довольно неплохо, пока вдруг однажды, поздним вечером 14 июня, течение привычно-щедрого ужина не прервалось появлением той, кто их сюда пригласил. Лира прибыла в той же двуколке, в которой отправился в свой последний проезд ее злополучный отец. (Пенроуз об этом напишет: «Колесница, впряженная в смерть и в рожденье, привезла их взаимный губительный плод». Спрашивается: для кого губительный? Для смерти? Для рождения? Для литераторов? Не очень понятно. Метафорический нонсенс, хотя и изящно…) Войдя в столовую, фон Реттау пресекла все расспросы одной только репликой:

— Мне надо было подготовиться, господа. Завтра настанет день, который ожидал меня ничуть не меньше, чем грезила о нем я сама. Ручаюсь, для вас он тоже станет сюрпризом…

Охальник Расьоль наверняка уцепился за эту фразу, предпочтя трактовать ее как обещание Лиры всех одурачить. Однако толковать ее можно по-разному. Например (версия для оптимистов), как решимость одарить своей красотою того, кто покажется ей достойнее двух остальных. Или (версия вторая, «пессимистическая») как сигнал к раскручиванию сюжета своей смерти, уже назначенной на следующую ночь. Или (версия синтетическая) то и другое вместе…

Слишком путано? Этот упрек не для Лиры: в ее жизни и смерти запутано все!.. Вся ее биография — словно тенета. И чем пристальней смотришь на эту искусную сеть, тем труднее увидеть в ней первопричину. Все так здорово сходится в этом узоре, что поверить в него — невозможно!..

Суворов сник. Бесконечный прожорливый дождь навевал меланхолию. Вот он съел неспеша новый вечер. К утру съест и ночь.

Отчего-то при мысли об этом делалось стыдно. Чужбина!..

За десять дней Жан-Марк Расьоль написал почти тридцать страниц. Его перо, и всегда-то резвое, передав полгода назад эстафету погони за словом компьютерным клавишам, лишь на вилле Бель-Летра обрело ту степень легкости, которой судьба одаривает писателя в лучшем случае два раза в жизни — когда он создает шедевр и когда вместо шедевра производит на свет ублюдка. Трепетно относясь к вопросам продолжения рода, Жан-Марк принял необходимые меры предосторожности: взвесив многажды все «за» и «против», он избрал для себя тот маршрут, на котором не мог оскользнуться. И теперь, словно длинноногая вышколенная борзая, подросший крыльями и вытянувшийся в струну Расьоль мчался по следу вьющегося сюжета с наслаждением ликующего ловца. Победа была близка. Чутье подсказывало нужный ритм гона, а в ушах уже раздавался сладкий гул охотничьего рожка.

Жизнь научила Жан-Марка безжалостности в работе: только так можно было добиться правдоподобия, а оттуда до правды — рукой подать… В нынешнем веке сострадание для писателя пагубно. В том Расьоль был вполне убежден. Мать Тереза хороша лишь для монастырей, распухших от скуки домохозяек да зашибающих гонорары на репортажах из голодающей Африки пронырливых комментаторов, которых за камерой ждет наготове ревущий моторами вертолет. В литературе же верх одерживает Медея, способная уничтожить своими руками своих же детей…

Опыт подсказывал, что там, где можно подумать хорошо или плохо, лучше довериться худшему: беллетристика — не молельня, а скорее чистилище. Это-то и привлекает миллионы — ступить за пределы обмана реальности в обман ханжеской совести, по-мазохистски упивающейся чьей-то выдуманной греховностью и втихомолку примеряющей на себя все соблазны ее преимуществ.

Вывод: Лира фон Реттау — авантюристка, решившая позабавиться за счет громких имен и таким образом забронировать билет на экспресс, отправляющийся в столетнее путешествие. При ее непомерном тщеславии вилла Бель-Летра — не цена за этот билет: хитрой бестии удалось получить на него все скидки, какие только возможно придумать.

Во-первых, она вошла навеки (как точно здесь это слово!) в историю.

Во-вторых, вошла туда навсегда молодой и, признаться, смазливой, что явствует из двух портретов, сделанных в тот самый год.

В-третьих, она вплыла туда в ореоле легенды утопшей русалкой, как жертва великой (см. список имен!), но низменной ревности или любви.

В-четвертых, ее средств оказалось довольно, чтобы продолжить круиз даже после того, как уставший экспресс притормозил у шлагбаума с круглой отметкой «2000»: тому доказательством их, Расьоля с компанией, на вилле сегодня присутствие.

В-пятых, пожар, случившийся в ауслебенском доме сразу после исчезновения досточтимой хозяйки, лишь подтверждает эти догадки: тут ощутим почерк бывалого шахматиста, набившего руку на партиях в блиц, — достаточно вспомнить ее разминочные потешные поединки, когда она назначала свидание, но сама на него не являлась, ставя сопернику мат в один ход.

В-шестых, пресловутая рукопись Якоба Беме, набор которой со страху рассыпали сразу по смерти ее бедолаги-отца, так никогда и не была предъявлена взорам жаждущей публики, хотя Лиру о том и просили — если не опубликовать, так хотя бы дать ознакомиться с текстом профессорам-богословам. Фрейлейн была непреклонна: как повар, знающий толк в редких специях, она понимала, что Беме нужен ей на потом — добавить пикантное зернышко мистики в уже закипавший в кастрюльке сюжет. Неслучайно, по слухам, рукопись эта так и сгорела в секретере фон Реттау, ключ от которого она постоянно носила с собой.