Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

— Надел впопыхах футболку не той стороной?

Суворов кивнул:

— Дал маху с шестерками.

— Насколько я понимаю, ваш иносказательный анекдот метил не только в Расьоля? — хмыкнул Дарси, хранивший доселе молчание. — Что ж, считайте, иронию я оценил.

— Вилка справа от вас, — подсказал услужливый галл. — А Суворов — тот слева.

Англичанин хлебнул из фужера вина, поднял взгляд от стола, понес его (тяжело, словно плитку стекла) к приоткрытой двери, но, распознав по сгущающейся с двух сторон тишине, что путь к отступленью отрезан, произнес чуть устало:

— Наберитесь терпения, господа. Кажется, я уже близок к развязке. То, что было убийство, — бесспорно. И магия тут ни при чем. Поверьте, спиритизм и шушуканье с призраками мне не менее отвратительны, чем вам обоим.

— Ну так докажите! — подался к нему всем телом Расьоль и, побелев от боли, дошипел свой призыв: — Раскройте прикуп — и дело с концом.

Дарси качнул головой:

— Не время.

— Будете так топотать, Жан-Марк, неприятно застудитесь. Как-никак восседаете в шортах.

— Но ведь он издевается, Суворов!.. Строит хорошую мину при слабой игре. Полагаю, крыть ему нечем.

— Протоколы допросов. — Голос Дарси был тих и серьезен. — Полистайте их на досуге. Может статься, обнаружите в них кое-что интересное.

— Ах, вот он о чем! Вы слышите, Суворов? Теперь мне понятно, кто развесил на нашем табло страницы из тома с материалами следствия. Оскару не дает покоя выходка Пенроуза, помните? Когда тот на вопрос дознавателя о возможных причинах исчезновения Лиры вдруг взял да и выпалил сдуру, что ее погубили они — хвастливая кодла писателей… Но ведь это истерика, Дарси! Обыкновенная английская истерика обыкновенного английского джентльмена, сидящего в обыкновенном английском смокинге на обыкновенном совсем не английском допросе. Противно и слушать.

— Вы только что сами настаивали на разговоре.

— Не на таком ерундовом. Чтобы посмеяться, с меня хватит шуточек этого русского, который к тому же совсем и не русский, а, признаться, черт знает кто, потому что совсем не еврей…

— Погодите, Жан-Марк, — сказал Суворов. Дарси тут же напрягся. — Оскар, мне бы хотелось задать вам вопрос.

Англичанин раскурил трубку и, откинувшись в кресле, показал глазами, что хоть и противится, но не возражает.

— Отчего вы настаиваете на виновности вашего соотечественника? Почему, например, не Фабьен?

— А при чем здесь Фабьен? — встрепенулся Расьоль. — Фабьен себе трахнул ее и забыл. Какого лешего ему было кончать эту стерву?

— Хорошо, я отвечу, — сказал Дарси. Голос теперь был каким-то стерильным, будто он полоскал перед тем глотку йодом. Таким голосом экскурсоводы угождают толпе иностранных зевак. — Не скрою: мне, господа, удивительно, отчего ваш пристальный взгляд не всегда отличает должная степень старания. Иначе бы вы не прошли мимо строк, в которых все трое поминают тот злополучный рассвет. Каждый из авторов делает это, заметьте, на собственный лад. Если в текстах Горчакова и Фабьена рассвет уже явлен в своем несомненном присутствии , то у Пенроуза он отнюдь не обязательно сопрягается с трагической минутой расставания. Вот, дословно, что он говорит: «Мы были с ней там, куда не пускают тела, в то время как наши тела ждали там, где их уже предали души. Соитье свершилось. Мы рухнули вниз. Мы разбились. Лишь смерть поджидала холодный рассвет…»

— Высокопарная белиберда, — припечатал Расьоль и, войдя в раж, чуть не сплюнул себе на колено, забытое по легкомыслию на подлокотнике. — Небрежная работа болезненного воображения. Ничего у них там не разбивалось, а вот тело его к ее прелестям и вправду не допустили. Пришлось отдуваться бедняге Фабьену. Уж он-то, надо думать, не ударил лицом в грязь…

— И не надоело вам корчить из себя мексиканского мачо, проглотившего на спор сомбреро? — перебил Суворов и хитроумно добавил огня: — Мне кажется, Дарси подметил то, что от нас с вами непростительным образом ускользнуло: строки Пенроуза вполне можно прочитать так, будто его ночная встреча с Лирой фон Реттау не только предшествовала рассвету, но и не дождалась его. Скажите, Оскар, я правильно вас понимаю: вы считаете, эта дамочка не удовлетворилась единственным посещением? И потому допускаете, что при желании ее могло хватить на двоих? Когда же Пенроуз уразумел, что, уйдя от него, она направилась к Горчакову, это его так расстроило, что он почти потерял рассудок и отважился ее убить?

— Ничего себе! — запамятовав про травму, Расьоль подскочил в своем кресле и взвыл: — У-у-у… У-у… У, у, у!.. У-у меня слов нет! Это ж надо! Значит, Пенроуз и Горчаков позабавились, а Фабьен в отместку поимел ее труп, да и то — на бумаге? Так, что ли? Ничего себе! Да вы извращенцы, господа. Притом наглые!..

— Успокойтесь, Расьоль, — сказал Дарси. — Я вовсе не утверждал, что вторым в ту ночь был Горчаков. Мог быть не он, а Фабьен…

— Но — вторым? Хорошо же вы все разложили! А потом ваш Пенроуз утопил, как котенка, девицу, предложив горюющим олухам бросить жребий, кто из них все же был там вторым? Чудеса! Не находите, Георгий?

— Дуэль! — вспомнил Суворов. — Он подстроил дуэль. Я понял! Дарси считает, что, если Пенроуз не знал, кто из них был вторым, но догадывался, что вторым кто-то все-таки был, он решил отомстить им обоим, спровоцировав ссору. Так, по крайности, мог он разделаться с тем из двоих, кто делил фифти-фифти с удачливым третьим его, Пенроуза, подозрения. Вот что было, считает коллега. Я прав? Но на всякий пожарный он стал еще и нести околесицу в ходе допросов: дескать, если кого-то из двух упекут — поделом… Ну, Дарси, вы и эквилибрист! Ни за что б не подумал.

Расьоль брызнул слюной:

— Идите вы к черту! Желательно — оба.

Но предпочел уйти первым. Он рванул было вон, но, вспомнив про тумбочку, заковылял обиженно в сторону лестницы. Дарси и Суворов обстоятельно слушали, как та скрипит в такт шагам.

Без француза беседа не клеилась. Да и ночь, очернив все пространство окна, подгоняла прощаться. Расставшись минут через пять, они разошлись по своим этажам.

Войдя к себе в номер, Суворов обнаружил, что одиночеством там и не пахнет: со стороны озера доносилось громкое тупанье, перемежаемое визгливым смехом толпы и карканьем ди-джея в микрофон. Первым делом напрашивалось закрыть дверь на балкон, однако это не помогло: в стены бухало, словно кувалдой, басами, отдаваясь бренчанием окон, но как бы не в тон. Пол дрожал и чесался. Настольная лампа делала «т-ссс…».

Без балкона стало вскорости тесно и душно, как в джунглях. Открыл.

С балкона подумал: музыка — это когда душа изнутри — и наружу. А когда дрелью снаружи — в нутро, да еще без души — это хрен знает что…